Врезаться бы в дерево. Это же так просто.
А как же малышки? Он не может врезаться в дерево с двумя молоденькими дурочками, которые счастливы, что живут на свете, едут в машине, грызут какую-то пакость и каждый вечер слушают своего слащавого певца. Что ж, оставить их тут, на автостанции? Если придется ехать по шоссе, может, высадить их на первом повороте? Но пока туда доедешь, порыв угаснет. Или свернуть с национального шоссе к какому-нибудь городу, поискать железнодорожный вокзал или остановку автобуса, настоять, чтобы они вняли деньги на билеты, выслушать их вежливые возражения, попрощаться… Слишком все это утомительно. Да и желание врезаться в дерево уже не так сильно.
Нельзя. Нужно заправиться — полный бак. Анна-Мари с трудом вылезает из машины — пусть хоть ноги разомнет, бедняжка, — и под предлогом, что ей надо в туалет, вваливается в магазинчик и вволю объедается конфетами «Тритз» — арахис в шоколаде, — которые примиряют ее со всем, тогда как Полина довольствуется «Чипсами» (ей предстоит расправиться с этим огромным пакетом в машине, уже усеянной мелкой россыпью крошек). После нескольких (точнее, двух) дней трезвости Клод купил перочинный нож со штопором. Теперь держитесь, местные вина! Розовые, красные вина, какие угодно ликеры — Клод пьет в туалете прямо из бутылки.
Сразу же полегчало. Он едет медленнее — проверка на степень опьянения, забота о безопасности — из-за девушек, но главное — он вновь обрел возможность спокойно воспринимать мир, поддерживать человеческие отношения, которые теперь не разбередят его на мгновенье утихшую рану. Вдруг он опять вспоминает (но словно на киноэкране) о существовании своих пассажирок, на два голоса напевающих нечто вроде гимна:
— Это песня мсье Руа? — вежливо осведомился он.
Звонкому смеху Анны-Мари вторит более приглушенный смешок Полины.
— Да нет, что вы! Эту песню мы пели, когда были гидами. То есть скаутами. Гидами называют девочек.
И они опять рассмеялись. «По-моему, мне следует воспринимать все это как нечто очаровательное», — промелькнуло у него в голове. Несмотря на полноту, Анна-Мари весьма недурна. И Полина прелестна при всем своем мальчишестве. Сорокалетний мужчина везет в спортивной машине двух хохочущих до слез девчушек. Отдых есть отдых. Остановиться на минутку у лавчонки с «местными винами», и все будет в полном порядке.
— Почему вы смеетесь? (Тон его уже не такой неприязненный. Явно иной.)
— Потому что вы сказали «мсье Руа». Никто так не творит. Все говорят «Дикки».
Он будет говорить как все. Как весь этот призрачный, нелепый, словно сон, мирок. Дикки — это заяц из «Алисы в стране чудес». Говорящий заяц.
В каждом городе зыбкая масса людей, которая следует за Дикки, словно косяк рыб за кораблем, растекается и перестраивается. Достаточно недели, чтобы в этом убедиться. Неизменным остается ядро верных поклонников. Но в Больё к нему присоединяется жена пианиста Жанно, «прекрасная Ирэн», которая три дня будет плыть в их пенистом фарватере, меняя, по крайней мере, шесть или семь раз на дню туалеты, и, подобно сирене, снова скроется в океанских глубинах. На следующий день внимание всех привлечено появлением дамы, которая, кажется, всем известна как «баронесса», — титул это или кличка? Она носит слишком крупные драгоценности, мужеподобна, курит сигары, которые привозит из Швейцарии или других мест в подарок всем музыкантам, и те проявляют к ней сыновнее внимание, сразу же забывая о ней, едва она скроется с глаз.
— Не у нее ли антикварная лавка в Больё? — спрашивает Боб, второй гитарист, который любит просто так, ни для чего, наводить всякие справки. Никто этого не знает.
В Кан-сюр-Мер появилась Вероника, сестра Жана-Лу де Сен-Нона, заядлая теннисистка, загорелая до умопомрачения; она поужинала с Дикки и наутро исчезла, оставив вместо себя подругу, тоже чемпионку по какому-то виду спорта (она без конца твердит о «результатах» и «отборочных матчах», хотя никто ее не слушает), которую тут же «закадрил» Патрик. Интрижка длится несколько дней и приводит к тому, что Патрик упускает двух восхитительных, прямо-таки обалденно очаровательных, восторженных девушек, которые сидели на концерте в первом ряду, вызвав в оркестре своего рода горячку. Потом они пропали, хотя уже строились разные планы (пригласить их на ужин, на ночное купанье, на местный бал), и все узнают от хористки Жанны, всегда-помнящей-о-прошлом-годе (кстати, она одна из всех об этом помнит), что эти столь пристойные юные особы в плиссированных юбочках и матросках были одеты в униформу какого-то религиозного пансиона или здешней исправительной колонии. У них, несомненно, была «увольнительная». Сожаления вспыхивают с новой силой. К счастью, у родителей жены Рене в прелестном южном саду, где будет полно его привлекательных кузин, состоится пикник.