Поэтому он называл себя Звёздным мальчиком, Лунным мальчиком или мальчиком Листопада, смотря что притягивало его воображение или взор. Он не мыслил о себе, как таковом: я сам, мне надо или я хочу. Но всегда только: Звёздный мальчик голоден, Лунный мальчик хочет спать, или мальчик Листопада пьёт. Он жил в вечном сейчас. Его покидало всё больше и больше слов и вместе с ними исчезала и нужда в былом или грядущем, так что память оставалась лишь в сновидениях.
Заканчивалась осень и белки собирали припасы на зиму, то зарывая их, то раскапывая опять, будто ополоумевшие. В насупившихся серых небесах сварливо гогоча пролетал запоздалый двойной гусиный клин. Мальчик долго следил за ним, тоскуя о том, чего никак не мог припомнить. Сощурившись, он провожал взглядом гусей, пока последняя птица не скрылась за горой. Мальчик вздохнул. Затем присел на корточки и напрудил лужицу прямо на тропке, чего раньше себе не позволял — как правило, его требовательная натура вынуждала совершать подобное в кустах. Но от вида летящих гусей в мальчике проснулось такое томление, что он всё позабыл и на миг вновь превратился в младенца. Затем, внезапно уразумев, что наделал, он принялся ногтями и палкой сгребать землю с краёв тропки, пока не сумел засыпать мокрое место
Довольный, что скрыл следы, мальчик вдруг приметил, что измарал руки грязью. Он вновь окинул взглядом небеса, развернулся на месте и оленьей тропой помчался к реке. Бросился в воду и неуклюже забарахтался у берега, пока опять не ощутил себя чистым. После этого он минуту постоял на месте, пока от холодной воды по коже бежала приятная дрожь. Выбравшись на берег, мальчик встряхнулся, словно собака и убрал волосы с глаз.
Гуси улетели, но воспоминание о пронзительно кричащей веренице оставалось. Мальчик сошёл с тропки, разворошил беличью кладовую — одну из множества тех, которые помнил, — и неспешно съел все орехи, смакуя чуть горчащий привкус. Уходя, он зажужжал короткую невнятную песенку, в которой не было ни единого слова. Мальчик зевнул и рука потянулась ко рту, будто обладала собственной памятью. Он вскарабкался на дерево, угнездился в развилке и задремал.
Мальчик пробудился от необычного шума, но не шевельнулся, только открыл глаза. В его сон примешался чей-то клич, однако не визгливый, как лисье тявканье и не протяжный, как вой охотящихся волков, поэтому сновидение переменилось так разительно, что он проснулся. И этот клич приближался.
Мальчик с опаской выбрался из развилки дерева и пополз по нависшей над поляной толстой ветви. Над головой что-то захлопало и он глянул вверх. Там оказалась ловчая птица; сливочно-белая грудка, на хвосте чередуются белые и бурые полоски. Мелькнули безжалостный клюв и когти. птица поймала восходящий поток и взлетела почти до самой макушки высокого бука.
Не успел сокол как следует там усесться, как вновь раздался клич и словно заполнил всю поляну.
Мальчик посмотрел вниз. У кромки леса стоял мужчина, весьма похожий на того, который являлся с мечом в сновидениях. Крупный, широкоплечий и на лице растут волосы. Его голову словно бы окружал тонкий ореол. Когда мужчина прошёл под веткой, где залёг мальчик, тот увидел, что на макушке незнакомца розовеет круглая проплешина, похожая на луну, пятнистую розовую луну. Мальчик зажал рот руками, удерживая смех.
Мужчина не заметил мальчика. Он не отводил взора от бука и птицы на верхушке. Степенно приблизившись к дереву, мужчина воздел над головой верёвку с грузиками. Но птица, пусть и неотрывно следящая за ним, даже не шелохнулась.
Мальчик дивился им обоим.
Мужчина и птица так и глазели друг на друга весь остаток недлинного дня. Иногда птица била крыльями, будто пробуя их. Иногда вертела головой, то туда, то сюда. Но не пыталась улететь с бука. Казалось, мужчина тоже доволен, что птица сидит на месте. Сам он так и оставался неподвижен, лишь время от времени крутил верёвку над головой, хотя то и дело испускал цокающий звук. Мужчина беспрерывно говорил с птицей, по-разному её величая, вроде «Голубушки», «Лапочки», «Дорогой Нелл» и «Чертовки», и всё это одинаково ласковым голосом.
Мальчик гадал про себя, полезет ли мужчина за птицей на дерево, но надеялся, что до такого не дойдёт. Сокол мог улететь, а дерево, довольно тонкое у верхушки, могло сломаться. Мальчику очень понравилась птица: её суровая, яростная независимость, как она то смотрела на мужчину, то отворачивалась. И успокаивающее звучание мужского голоса. Мальчик надеялся, что оба пришельца останутся на поляне. Хотя бы ненадолго.