Он продолжил идти за мужчиной, но теперь осторожнее, то и дело задерживаясь, чтобы укрыться за деревом, спрятаться в подлеске или раствориться в густом кустарнике.
Мальчик целиком сосредоточился на стезе, что из протоптанной через кусты просеки обернулась заросшей тропой, исхоженной множеством ног. Он различал еле заметные следы сапог мужчины, острые отпечатки оленьих копыт, слабые борозды от барсучьих когтей и даже царапины, оставленные тетеревом. Дорога и неспешное следопытство поглощали всё внимание мальчика и он не высматривал, что там поджидает впереди. Поэтому и удивился, когда тропа свернула и вывела его на другую поляну, посреди которой стоял деревенский домик.
От домика и исходили те непривычные запахи, на которые мальчик доселе не обращал внимания.
Когда он крался поближе к поляне, помедлив среди деревьев, мужчину впереди встретил внезапный гомон. Восторженный отрывистый лай, а вдобавок птичье квохтанье и кудахтанье. Собаки и куры. Эти знакомые слова вырвались у мальчика сами собой. «Собаки» и «куры». Он выговорил это вслух.
Из пристройки слева от домика донеслось радостное ржание.
— Лошадь! — воскликнул мальчик и его собственный голос вызвал воспоминание, насколько велики лошади — пахнущие домом здоровенные животные с широкими мягкими спинами.
Он подобрался поближе к домику, втягивая носом воздух, чуть ли не всасывая запахи, вздёрнув подбородок и трепеща.
Собаки вновь разразились лаем, мальчик невольно вздрогнул и развернулся, чтобы удрать.
— Не спеши, птенчик, — проговорил мужчина, который внезапно возник рядом и двумя громадными ручищами сграбастал мальчика за плечи, да так, что приподнял над землёй.
Мальчик отбрыкивался, вопил и пытался ногтями исполосовать мужчине лицо, но тот одним ловким движением выпустил пленника и тут же поймал за обе руки, умело заловив его, будто сокола. Затем мужчина повёл мальчика к подворью, по пути приговаривая спокойным и мягким тоном.
— Цыц, сынок, отъёмыш, зверёныш ты мой дикий. Цыц, говорю, вот пропасть, угорь ты маленький. Отмоем тебе лицо и волосы, и глянем, что там, под всеми этими космами. Ну, тихо, малыш, тихо.
Он так и бубнил вполголоса всю дорогу до дома.
— Мэг, тащи большое полотенце. Нелл, девочка, наполни-ка бадью горячей водой. Я тут поймал дикое создание, которое тащилось за мной через весь лес.
Мягкий голос не стал резким, а просто зазвучал громче и будто из ниоткуда выскочили две женщины с платками на головах, исполняя то, что велел мужчина.
— Ох, сэр, — удивилась девушка с водой, её глаза сделались круглыми, — это что за пугало, разтелешенное и бурое?
— Это мальчик, — пояснил мужчина. — Востроглазый, изморенный мальчик, ненамного старше, чем твой брат Роб. А почему раздетый — так не сумел смастерить одежду, когда его собственная обветшала, там-то, посреди Пятимильной Чащи, бедное перепуганное созданье.
Вынесшая полотенце Мэг покачала головой.
— По мне, мастер Робин, вовсе он не перепуганный. Просто неистовый. Словно одна из твоих птиц.
Мужчина улыбнулся и придержал мальчика, пока две женщины суетились и кудахтали вокруг внушительной лохани. Когда, в конце концов, они влили туда достаточно воды и сочли её достаточно тёплой, Мэг кивнула, и мастер Робин макнул туда пленника.
Воды мальчик не боялся, но эта совсем не оправдала его ожиданий. Она оказалась горячей. Горячей! Вода в реке всегда была холодна, даже в мелких запрудах — которые он сооружал, чтобы ловить рыбу, — под согретой солнцем поверхностью вода всегда оставалась настолько холодной, что у него ныли лодыжки, если чересчур там задерживаться. Захотелось завыть, но мальчик не стал радовать своих пленителей. Он собрался было выскочить из бадьи, но мужчина-Робин так и придерживал его здоровенной ручищей. Вскоре мальчик совсем размяк, от страха и теплоты. Пойдя по следу этого человека, он лишился послеобеденной дремоты, а вдобавок и скудной дневной трапезы. Робин всё ещё что-то говорил, мягко и спокойно.
Мальчик закрыл глаза и отдался на волю теплоты, сна и нового сновидения.
В этом новом сновидении оказалось тепло и безопасно, а живот набит до отказа. Мальчик покачивался в тёплом и влажном месте. Слышалось какое-то ритмичное рокотание, которое, как наконец стало ясно, было ритмом его собственного бьющегося сердца. Тепло и влага тоже пульсировали, будто бы в такт с этим биением. А потом вдалеке слабо блеснула световая точка, словно звериный глаз в ночи. Этот свет становился ближе и ближе. И вдруг распахнулся во всю ширь. Мальчику пришлось взглянуть на него — это оказалось солнце.