Проснувшись, он обнаружил, что находится уже не в сырости, а в какой-то тёплой комнате с закрытой дверью, полной дивных и приятных запахов. Мальчик выпутался из покрывала и огляделся вокруг. Сильнее всего пахло сухой травой и он понял, что лежит на ней. Но снизу поднимался и другой запах. Мальчик заглянул за край тюфяка и увидел на полу еду.
Он спустился с кровати и опасливо подобрался к пище, сперва убедившись, что поблизости нет ни мужчины-Робина, ни Мэг, ни Нелл. Но кроме него самого в запертой комнате больше никого не было.
Склонившись над караваем, мальчик вдохнул его тёплый аромат. Хлеб. Он произнёс это слово. «Хлеб». Вспомнилось, что когда-то он его просто обожал. Ещё и чем-то намазанный. У каравая лежала золотистая плитка, пахла она слабо, зато была яркой, будто птичьи перья весной. Масло вот это что. «Масло». Мальчик выговорил это слово и насладился его звучанием. «Мас-ло». Он почти уткнулся в само масло, высунул язык и облизал его сверху. Затем взял хлеб, оторвал кусок и провёл им по маслу, оставив на жёлтой плитке непривычно глубокую борозду. Втиснув этот кусок в рот, мальчик вслух сказал: «Хлеб с маслом». В набитом рту слова перековеркались, но озарение было столь ярким, что пришлось их выкрикнуть. Слова вылетели изо рта вместе с хлебными кусочками. Мальчик засмеялся, потянулся за кусочками и снова запихал их в рот.
Затем он со скрещёнными ногами уселся рядом с блюдом и принялся отрывать от каравая ещё ломти, так измазывая их в масле, что скоро руки, локти и даже живот мальчика выдавали, насколько он прожорлив. В конце концов он покончил и с маслом, и с караваем, слизав даже крошки с блюда и окружающего пола.
На блюде оставалась чашка с горячей водой цвета прелых листьев и мальчик отхлебнул её, удивившись, что она тоже тёплая. И сладкая. Тут он уразумел, что тут и не вода вовсе, но не припомнил, как это называется.
«Имена», — шепнул мальчик сам себе и снова перечислил все те вещи, что вспомнил, начиная с хлеба: «хлеб, масло, лошадь, собака, куры, камзол, шкура». К этому он прибавил, но уже не вслух: Мастер Робин, Мэг и Нелл. Он похлопал себя по замасленному животу и довольно закряхтел. Мальчик не помнил такого случая, чтобы ему когда-нибудь было настолько тепло и сытно. Вообще никогда.
Он не спеша осмотрел комнату. В ней было два окна и свет, льющийся сквозь них, напоминал ему о свете, пробивающемся через переплетение древесных ветвей в его лесу. Лучи падали на пол диковинными пылевыми узорами. Мальчик подполз к свету, и попытался поймать пылинки, но, хватая пыльное сияние, всякий раз упускал их, а когда разжимал ладонь, там оказывалось пусто.
Поднявшись, мальчик взглянул в окно, на поля и лес за ним. Потом он сунулся вперёд и стекло до боли удивило его. «Твёрдый воздух», — сказал он прежде, чем в уме всплыло слово «окно». Внезапное озарение, призрачное воспоминание, словно осколки цветного стекла сложились в узор. Иногда — вспоминал мальчик и улыбался — иногда в окнах бывало много маленьких кусочков, которые складывались в изображения. Людей и животных, травы и деревьев.
Он попытался сдвинуть стекло, но не сумел, так что оставил это окно и перешёл к другому. Мальчик рыскал туда-сюда, от окна к окну, надавливая на стёкла и оставляя там отметины пальцев. В гневе он кинулся к двери и налёг плечом. Она не открылась и засов тоже не удалось поднять.
И тогда мальчик понял, что заперт в комнате. Видимая через стекло поляна и высящиеся за ней привычные деревья оказались недосягаемы. Он запрокинул голову и завыл. Долгий звук, то вздымающийся, то падающий, приносил ему утешение.
После этого мальчик вернулся к кровати и улёгся рядом с ней, стянув на пол одеяло и скрутив его в гнёздышко. Там и уснул.
Когда он пробудился во второй раз, в комнате потемнело, а из окон лился уже не ясный, а угасающий свет. У двери ждали новый каравай и миска молока. Мальчик поднялся и опасливо подошёл к ним. Тут на него внезапно нахлынула ярость, он пнул миску и завопил.
Через несколько часов, когда дверь ещё оставалась запертой, а мальчик обмочил всё вокруг кровати, голод снова привёл его к хлебу. Мальчик злобно съел каравай и обнюхал место, где было разлито молоко, но оно уже впиталось в пол.
Сердитый и скучающий, он расхаживал туда-сюда, от окна к двери и обратно, затем прибавил шагу и, в конце концов, принялся носиться по комнате, пока не запыхался. Остановившись посредине и запрокинув голову, мальчик опять завыл, но теперь вой выдохся до череды коротких вздохов и стонов. Он укутался одеялом и заплакал, хотя уже почти год не пролил ни слезинки.