Недожрец – тот самый, с прозрачными глазами, в которых Ингвард видел только холод, теперь смотрел на него с... заботой? Он аккуратно поставил блюдо на стол и слегка поклонился, чуть вздернув уголки губ в чем-то, что можно было бы назвать улыбкой, будь она чуть более искренней.
И в следующее мгновение, вместо вежливого приветствия у Ингварда вырвалось:
— Что здесь, мать вашу, происходит?! — слова прозвучали подобно грому, заставляя хрустальные бокалы на столе дрожать в такт его гневу и недоумению.
Уважаемые читатели! Приглашаю в еще одну книгу моба:
Глава 8
Кухня встретила Лекса шумом, жаром и взглядами — такими же острыми, как ножи в руках у женщин.
Дородные поварихи, в застиранных фартуках, пропитанных запахом жира и лука, на мгновение замерли, будто стая ворон, учуявших добычу. Их глаза скользнули по нему — хищные, оценивающие, откровенно разглядывающие каждый дюйм обнажённого тела, прикрытого лишь тонкой тканью плаща. Лекс почувствовал себя куском мяса, брошенным перед голодными псами. Рангхильд.
Она царила среди них, массивная, как дубовая колода, руки в шрамах и пятнах загара. В её лапе поблескивал нож — громный, кривой, явно не только для овощей. Она медленно провела лезвием по полотенцу, оставляя за собой тёмные разводы. Лекс прищурился, пытаясь разглядеть — ржавчина? Жир? Или…
Кровь? Он предпочёл бы не знать.
Пальцы рефлекторно сжали полы плаща, запахиваясь плотнее, ловно это могло защитить. Но Рангхильд уже заметила. Её взгляд впился в него — цепкий, пронзительный, как тот самый нож.
— Значит, ты нам помогать будешь, — голос Рангхильд прозвучал как скрип затупленного ножа по кости — низкий, грубый, без намёка на вопрос.
Лекс почувствовал, как горло внезапно сжалось, будто его обхватила невидимая рука.
— Д-да… — его собственный голос предательски дрогнул, словно тонкий лёд под ногами.
В углу зашуршало. Ещё одна повариха, круглолицая, с руками, красными от пара и жира, оторвалась от котла и медленно провела взглядом по Лексу — снизу вверх, будто оценивая тушу на рынке.
— Раньше мужчин тут не было, — протянула она задумчиво, словно размышляя вслух.
Рангхильд хмыкнула коротко, и этот звук напомнил удар топора по плахе.
— Так он и не мужчина. Евнух он, Сигрун.
Тишина повисла на мгновение, густая, как кухонный чад.
Сигрун выпучила глаза, её влажные от пота щёки затряслись.
— Это что за болезнь такая?
Рангхильд не спеша подняла руку, сложила пальцы в подобие ножниц и щёлкнула ими в воздухе.
— Как мерин.
Сигрун аж подпрыгнула, словно её кнутом хлестнули по совести.
— Бедный… — её голос дрогнул, но не от жалости — скорее, от внезапного осознания, что перед ней что-то сломанное, ущербное.
Лекс сжался, будто от удара. Каждый мускул, каждая жилка кричали бежать, но ноги приросли к полу, словно вросли корнями в эту проклятую, пропахшую потом и кровью кухню.
Рангхильд махнула резко рукой, как будто отмахиваясь от назойливой мухи.
— Пошли, болезный.
Её тон не оставлял места возражениям, как тон палача, объявляющего приговор.
— Дам тебе одежду и будешь работать.
Последнее слово прозвучало особенно звонко.
Темный коридор за кухней оказался узким, сырым и душным, как глотка какого-то древнего чудовища. Стены, покрытые слоем жира и копоти, липли к коже, когда Лекс, пошатываясь, следовал за массивной спиной Рангхильд.
— Здесь, — она резко остановилась, распахнув дверь в крохотную каморку, больше похожую на кладовку для утвари. В углу валялась груда тряпья — заношенные штаны, рваная рубаха, все в пятнах, чьих-то, не его… пока еще не его.
Рангхильд швырнула одежду ему под ноги.
— Переодевайся.
Лекс втянул голову в плечи, но руки послушно потянулись к грубой ткани. Пальцы дрожали, застегивая пуговицы — они были липкими, будто уже впитали чужой пот, чужой страх.
— Быстрее, болезный, — Рангхильд постучала огромным ножом по косяку. — У нас тут не храм, чтобы молиться на каждую нитку.
Он последний раз глубоко вдохнул запах своего плаща и накинул рубаху. Ткань впилась в кожу, словно клеймо.