Один из младших жрецов резко икнул, будто подавился собственным дыханием, и тут же суетливо подхватил край мантии, стараясь прикрыть ноги.
— Да-да, — продолжала она, раскачивая кольцо, к которому привязаны ее руки. — Один раз простудите, потом всю оставшуюся жизнь будете девок только в жертву приносить, а того… ну, того самого…
Ева выразительно поиграла бровями, а уголки ее губ дернулись в ехидной усмешке.
— …уже не сможете. Только полшестого и никак. Угу.
В воздухе повисло гробовое молчание.
Кто-то сдавленно хмыкнул. Кто-то отчаянно закашлялся, притворяясь, что подавился дымом от факелов. Один из самых юных жрецов покраснел до корней волос и уставился в пол, будто надеясь, что земля разверзнется и спасет его от этого кошмара.
А потом…
Верховный жрец не выдержал.
Его рука взметнулась вверх и шлепнула по собственному лицу с такой силой, что едва ли разбил нос своими же перстнями.
— ЗАТКНИСЬ, ДУРА! — прорычал он сквозь стиснутые зубы, и его голос прокатился по храму, как гром среди ясного неба.
Но девушка в ответ только рассмеялась. Громко, звонко, бесстыдно.
— Да что ж за невезение!
Верховный жрец замотал головой, отряхивая липкую от отвара руку. Капли разлетались во все стороны, одна даже плюхнулась на щеку младшего жреца, но тот не осмелился вытереть ее, только моргнул, будто смирившись с судьбой.
— Ты где ее взял, Лекс? — бросил верховный, взъерошив волосы и тыча мокрыми пальцами в сторону чаши.
Лекс, тот самый, что старательно подбирал мантию, растерянно развел руками. Его лицо искривилось в виноватой гримасе, а глаза забегали, будто искали спасения в темных углах храма.
— Ну, а сколько можно? — вклинилась девушка, закатывая глаза с таким драматизмом, будто играла в уличном театре. — Я уже устала тут лежать.
Ева ерзала на холодном камне, пытаясь удобнее устроиться, но алтарь неумолимо впивался в спину, игнорируя анатомические особенности.
— Кто придумал делать жертвенные алтари из камня? — продолжала она, язвительно щурясь. — Жестко, неудобно и адски холодно.
Верховный жрец вздохнул так глубоко, что его грудь вздыбилась под тяжелой тканью мантии.
— Разве можно быть такой несознательной жертвой? — укоризненно произнес он, сжимая переносицу пальцами. — Невозможно же сосредоточиться!
— Это что? — вскинулась девушка, широко раскрыв глаза в искреннем возмущении. — Мне еще самой себя в жертву приносить надо?
Ева дернула головой, изобразив крайнюю степень оскорбленности.
— А вы тогда здесь для чего? — продолжала она, наращивая громкость. — Живо развязывайте и отдавайте чашу!
Девушка дернулась, пытаясь демонстративно топнуть ногой, но веревки резко натянулись, не позволив даже пошевелиться.
— Недоучки! — выдохнула она, закатив глаза. — Сама справлюсь! Развязывайте скорее! Ну!
Ее голос звенел в тишине храма, отражаясь от каменных стен.
Младшие жрецы переглянулись, не решаясь пошевелиться.
А верховный стоял, онемев, с открытым ртом, будто перед ним была не жертва, а разъяренная богиня, внезапно сошедшая с пьедестала.
— Что?! — возопил жрец, отбрасывая капюшон с головы и в ужасе смотря куда-то в район живота девушки, где серебряными нитями проступала татуировка дракона. — Олухи! Лекс! Где ты ее взял?! Где, я тебя спрашиваю, идиот?!
— Где-где, — запричитал обиженным почти детским голосом младший жрец, — на опушке леса, что за городом. Где еще? В город уже не зайдешь, там стражники. А эта гуляла… одна… а уже вечерело… А я после заката в лес не хожу… мало ли что… мало ли кто…
Лицо верховного жреца исказили переполняющие его эмоции. Сначала его брови взметнулись в немом вопросе, затем губы искривились в гримасе, а в завершение - правый глаз задергался мелкой судорогой.
— И что теперь делать? — просипел младший жрец, чей голос дрожал, как осиновый лист на ветру. Его пальцы ерзали по краю мантии, оставляя жирные пятна на дорогой ткани.
— Он же нас убьет? — подхватил другой, шаркая ногами по каменному полу в паническом танце. Его глаза бегали от алтаря к выходу, высчитывая шансы на спасение.
— Да ну на... Бежим! — крик сорвался с губ самого юного из служителей, чьи колени уже подгибались от страха.
— СТОЯТЬ! — взревел верховный, и его голос грохнул под сводами, как обвал в горах. В ярости он швырнул чашу на алтарь, и та глухо плюхнулась в сантиметре от головы девушки, закачавшись на каменной поверхности.
Маслянистая жидкость хлюпнула через край, и темная струйка поползла по щеке жертвы, оставляя жирный блестящий след.