Железная клетка.
Небольшая, но вполне добротная. Ева оценила ее взглядом, замерев на пороге. Даже присвистнула от удивления.
Девушка подошла поближе, щурясь в полумраке, пытаясь рассмотреть чёрную бесформенную кучу, сгрудившуюся на дне клетки. Что-то живое, дрожащее, издающее жалкие, душераздирающие звуки — нечто среднее между скулежом щенка, брошенного под дождём, и рыданиями напуганного ребёнка.
— Эй, — позвала Ева, слегка наклонившись, но не приближаясь к прутьям.
Куча зашевелилась, всхлипывания не прекратились, но теперь в них проскользнула нотка испуга. Что-то в этом комке тряпок и страха вдруг вздрогнуло, замолкло на секунду, а потом медленно, будто боясь собственного движения, приподнялось.
И выяснилось, что это не «что-то». А кто-то.
Тот самый младший жрец — Лекс, который украл её для жертвоприношения.
Теперь он сидел, поджав колени, лицо заплывшее от слёз, нос красный, глаза опухшие.
Ну как украл?
Ева едва сдержала саркастический смешок, вспоминая своё "триумфальное" похищение.
Лекс тогда нервно шатался из стороны в сторону на пыльной дороге, ведущей к лесу. Городские ворота были для него закрыты, ведь стража уже знала его в лицо после одного неудачного "заимствования" священных реликвий. А идти в лес один он боялся сам.
Ева битый час тогда уговаривала его, размахивая руками и изображая самую идеальную жертву в истории жертвоприношений:
— Ну посмотри на меня! Я же буквально создана для этого! Руки-ноги целы, никаких проклятий, даже родинка в виде сердечка! Разве это не знак?
Лекс колебался, потирая ладонью шею и поглядывая то на неё, то на дорогу, словно ожидая, что сейчас из-за поворота выскочит кто-то пострашнее его богини и разорвёт их на части за самоуправство. Но потом расслабился. И даже разговорился.
Ох, как разговорился.
Всю дорогу до храма он болтал без умолку, размахивая руками и периодически спотыкаясь о собственные ноги. Рассказывал про свою "тяжёлую" жизнь, как его не поняли родители, как предала первая любовь, как он "по глупости" поджёг амбар соседа и вот теперь, он вынужден быть младшим жрецом, хотя он очень добрый, перспективный и отзывчивый!
Ева тогда кивала, поддакивала, даже вставила пару сочувствующих "ах, как же так", пока они шли. А сама думала, что если ещё пять минут этого нытья, и она сама с радостью залезет на алтарь и потребует принести её в жертву хоть сейчас.
И вот теперь он сидел перед ней, всхлипывая в клетке, и смотрел мокрыми глазами, будто она была его последней надеждой.
Ева скривила губы, ощущая, как раздражение подкатывает к горлу горячей волной.
— Ты чего здесь делаешь? — зашипела она, приглушая голос, но насыщая его такой концентрацией яда, что Лекс вздрогнул, словно получив пощечину.
— Не знаю! — зарыдал он еще сильнее, размазывая слезы по веснушчатому лицу. Губы дрожали, нос покраснел, а глаза стали совсем маленькими от опухших век. — А ты?
Его рыжие кудри, выбившиеся из-под капюшона, торчали во все стороны, будто пытались сбежать от собственного хозяина.
— Ну что, Лекс, — она склонила голову набок, изображая сочувствие, но глаза её сверкали холодным весельем. — Похоже, твоя "перспективность" тебя снова подвела. Как насчёт того, чтобы рассказать, почему ты здесь? И по быстрому. А то я могу решить, что клетка — идеальное место для таких "отзывчивых" жрецов.
Лекс запищал ещё громче, словно его уже начали жарить на медленном огне.
— Не знаю! Клянусь богиней, — он запнулся, видимо так и не вспомнив имя богини.
Ева закатила глаза, но подсказывать не стала. Вместо этого ее взгляд скользнул по залу, цепляясь за детали.
На дальней стене висело панно — топор, меч и копье, перекрещенные так эффектно, будто готовились к битве. К счастью, нарисованных живописцем мужиков в доспехах рядом не прилагалось, а то бы Ева точно не выдержала и пнула бы стену.
Девушка подошла к панно, прищурилась, потянула руку и попыталась вытащить меч из композиции.
Не поддался. Как юная скромница, цепляющаяся за свое платье, он упрямо держался за своих "товарищей", не желая расставаться.
— Ну же, — пробормотала Ева, уже чувствуя, как злость начинает пульсировать в висках.