Отсутствие рифмы, легко обьяснялось тем, что пьяный Семён в каждую песню подставлял имя давно приглянувшейся ему казачки, на которую при этом лукаво поглядывал, намекая на свои чувства.
Бэн и Чуб то и дело подходили к молодым с очередным тостом:
– За любовь вашу, чтоб крепче стали была!
– Да за деток ваших будущих, чтоб Калгану на радость росли!
Но главным сюрпризом для всех стало появление самого Калгана. Старый характерник, обычно державшийся особняком, сегодня словно помолодел на десяток лет. Он лихо заигрывал с молодыми казачками, пел песни и даже пустился в пляс вприсядку, чем вызвал всеобщий восторг.
– Вот это да! – восхищались казаки. – Калган-то наш ещё ого-го!
– А то! – подмигивал старик. – Я ещё вас всех переживу, щеглы!
Ближе к вечеру, прибыл и атаман Холодок. Он степенно прошёл к молодым, неся в руках свёрнутый ковёр.
– Вот, – сказал он, разворачивая подарок, – персидский. Нихай в вашей хате будет тепло и уютно.
Демид был глубоко тронут таким жестом. Он низко поклонился атаману:
– Спасибо, батька. Честь для нас.
Холодок добродушно улыбнулся:
– Ладно уж, чего там. Гуляйте, молодые! Да род казачий приумножайте!
Веселье набирало обороты. Казаки соревновались в удали – кто кого перепьёт, кто громче споёт, кто ловчее спляшет. Лиза, раскрасневшаяся от счастья, то и дело ловила на себе восхищённые взгляды гостей.
– Ох и повезло Дёмке! – то и дело звучало за столом. – Такую красу отхватил!
– Да и Лизавете грех жаловаться, – отвечали другие. – Котяра – казак видный, да ещё и с приданым богатым.
Чига, изрядно захмелев, затянул свою любимую:
Все подхватили, и вскоре уже весь хутор пел про злоключения бедной Гали.
Когда песня закончилась, жених, уже изрядно выпивший, от переполняющего его душу счастья, вдруг захотел выкинуть что-нибудь «этакое». Он встал и попросил внимания. Когда все затихли, Демид запел:
Гости замерли, завороженные красотой и новизной песни. Когда жених закончил, воцарилась тишина, а потом вдруг разразились заливистый свист и восторженные крики «Любо! Любо!». Демид улыбнулся, подумав, что не зря Николай Расторгуев назвал свою группу «Любэ».
Особенно растрогались казаки с левого берега, беглые, с центральной России. Многие из них украдкой вытирали слёзы, вспоминая родные края.
– Вот это песня! – восхищались гости. – Где ж ты такую выучил, Дёма?
– Да так, – улыбнулся Демид, – Слыхал когда-то…
И веселье продолжилось с новой силой, а песня про коня ещё долго звучала в этот вечер, подхваченная то одним, то другим гостем.
Калган, глядя на внучку, вздохнул:
– Эх, Лизавета..
Лиза обняла его:
– Не журись, дедушка. Я ж не чёрти куда ухожу, все под боком!
Демид, подойдя к ним, добавил:
– Верно, дед. Мы всегда будем рядом. Тебе ещё внуков наших нянчить!
Валет, подвыпив, всё пытался затеять с Демидом разговор о прошлом. То и дело, повиснув у друга на шее, он пьяно бормотал:
– А помнишь, Дёма, как мы с тобой…
Но счастливый жених каждый раз ловко уходил от опасной темы, переводя разговор на что-нибудь другое и высвобождаясь из жарких братских объятий.
Патеха, как всегда, был в центре внимания. Он то и дело выкрикивал тосты, сотрясая округу своим зычным басом:
– За молодых!
– За любовь!
– За казачью удаль!
– За нашу волю!
А в это время, на столах появлялись всё новые и новые угощения: и борщ с пампушками, и вареники с вишней, и жареные перепёлки, и копчёный карп, и медовые пряники, и сладкие пироги с маком.
Вино и горилка лились рекой, и ближе к вечеру уже все напились до беспамятства, кроме разве что жениха с невестой, те старались держать себя с достоинством.