Рядом с Суворовым стоял подполковник Лешкевич. Его внешность сразу привлекла внимание Демида странным сочетанием офицерского мундира и элементов степной одежды. На голове у него была казачья папаха, а из-под мундира виднелась расшитая восточным узором рубаха. Это придавало ему вид человека, привыкшего легко лавировать между двумя мирами – российским и степным.
За столом также сидели ещё несколько офицеров. Особенно выделялся молодой капитан Никулин – высокий, стройный, с открытым лицом и живыми карими глазами.
Чуть поодаль, стоял полковник Одоевский, командир Астраханского драгунского полка – седоватый, крепко сбитый мужчина с суровым выражением лица. Рядом с ним, расположился капитан Бердяев из Славянского гусарского полка – щеголеватый офицер с тонкими усиками и лихо закрученными бакенбардами.
Все присутствующие с любопытством рассматривали вошедшего казака, о подвигах которого уже ходили легенды.
– О-о! Вы, я вижу, имеете способности к изящным выражениям, – приподнял бровь Суворов.
– Да он у нас грамотный, – бесцеремонно влез стоявший рядом Чига.
Генерал недовольно покосился на него и строго сказал:
– А вот вам бы манерам не мешало поучиться. Оставьте нас, любезный.
Чига с видимой неохотой и лёгкой обидой, тут же покинул походное помещение.
Демид, впервые за всё время пребывания на Диком поле, столкнулся с по-настоящему образованными людьми, да ещё с какими! Его всегда восхищало умение изъясняться в дворянских кругах этой эпохи. Не зря язык восемнадцатого и девятнадцатого веков называют не просто русским, а великорусским. А после казачьего говора, среди которого он жил в последнее время, речь Александра Васильевича и вовсе казалась прекрасной музыкой. Поэтому, наш герой захотел не ударить в грязь лицом, и ему даже было в этот момент наплевать на то, что подобная прыть вызовет подозрение у высоких особ и могут появиться нежелательные вопросы. На время, он превратился из кубанского казака в коллежского советника Чичикова из «Мёртвых душ», как наиболее яркий пример высочайшего уровня русской словесности. Спасибо Николаю Васильевичу Гоголю за то, что научил Дмитрия этому великому искусству своими бесценными трудами, которые наш герой в своё время выучил чуть ли не наизусть, перечитывая их по множеству раз.
– Ваше превосходительство, – начал Демид, изящно склонив голову несколько набок, – позвольте выразить глубочайшую признательность за оказанную честь лицезреть вас. Сие событие, несомненно, останется в моей памяти как одно из наиярчайших впечатлений жизни.
Суворов, явно удивлённый столь витиеватой речью из уст простого казака, с интересом подался вперёд:
– Однако! Не ожидал встретить в здешних краях столь образованного собеседника. Скажите, любезный, где вы обучались словесности?
Демид, вошедший в роль, продолжил:
– Осмелюсь заметить, ваше превосходительство, что жажда познаний и стремление к самосовершенствованию, были моими верными спутниками с юных лет. Книги же, эти бесценные сокровищницы человеческой мудрости, всегда находили во мне преданного почитателя.
– Похвально, весьма похвально, – кивнул Суворов, поглаживая подбородок.
Полковник Одоевский, до сих пор молчавший, не выдержал:
– Александр Васильевич, при всём моём уважении, не кажется ли вам подозрительным столь изысканный слог из уст якобы простого казака? Не исключено, что перед нами беглый дворянин, потерявший честь.
Демид, сохраняя спокойствие, ответил:
– Уверяю вас, господин полковник, ваши подозрения абсолютно беспочвенны. Я родился и вырос здесь, в Терновой балке. Это легко проверить, расспросив любого из местных казаков.
Суворов лишь усмехнулся:
– Полноте, господа. Разве не учит нас история, что истинные самородки могут появиться в самых неожиданных местах? Вот и наш собеседник, судя по всему, один из таких.
Генерал, откинувшись на спинку походного стула, задумчиво погладил подбородок:
– Наслышан я о вас, любезный Демид Игнатьевич. Говорят, вы не только словом, но и делом отличились. Поведайте же, что правда из тех историй, которые до меня дошли?
Демид, собравшись с мыслями, начал свой рассказ:
– Ваше превосходительство, действительно, судьба свела меня с ногайцами не единожды. Началось всё с коня – прекрасного скакуна, которого я приобрёл на ярмарке. Как выяснилось позже, конь принадлежал мурзе Джаум-Аджи.
Суворов, слушая, достал из кармана табакерку и неспешно взял понюшку табаку.