– Ах, – вздохнул Юсуф, – в своих странствиях, я слышал тревожные вести. Говорят, что мурза Джаум-Аджи не смирился с поражением и жаждет мести за поруганную честь своей дочери.
Демид резко встал:
– Слухай сюды, купец. Не знаю, что ты там брешешь, но у нас тут всё ладно. И нечего воду мутить. А ну-ка, вали отсюда, пока при памяти!
– Я лишь хотел предупредить тебя об опасности брат! – попытался оправдаться Юсуф.
– Не брат ты мне, гнида черножопая, – отрезал Демид фразой из знаменитого фильма. Ему давно хотелось произнести эти слова вслух, (как впрочем, и очень многим россиянам, после выхода в прокат нашумевшего кино-хита Алексея Балабанова), и вот, наконец, представился подходящий случай. Нет, русский человек конечно не подвержен нацизму, но есть порядочные люди разных национальностей, а есть именно что гниды, которых особенно неприятно видеть на родной русской земле.
– Знаем мы вас, турок! Вам мир на Диком поле поперёк горла встал. Брехливых собак тут не любят.
Юсуф, сохраняя достоинство, покинул дом казака.
Когда гость ушёл, Демид вернулся в хату. Лиза, внимательно наблюдавшая за всей сценой, спросила:
– Ну чё, Дёмушка, какие думки?
Демид нахмурился:
– Брехло он, а не купец. Чую, неспроста он про мурзу гутарил. Стравить нас хочет паскуда.
Лиза задумчиво покрутила в руках подаренный платок:
– А ведь как складно гутарил, я даже заслухалась сперва.
– То-то и оно, – кивнул Демид. – На то он и турок, чтоб красиво петь. Только песни эти поганые.
– Прав ты, Дёмочка, – согласилась Лиза, откладывая платок. – Да только боязно мне. Вдруг и впрямь беда какая надвигается?
Демид обнял жену:
– Не боись, Лизонька. Прорвёмся. Не таких видали.
Однако, на душе у Демида было неспокойно, и уже на следующее утро он отправился к Воронцову, чтобы рассказать о случившемся.
– Допросить! – рявкнул Павел Ильич, едва дослушав приятеля. Его обычно спокойное лицо исказилось тревогой.
Но, тут же посланные за подозрительным купцом нарочные вернулись ни с чем. Выяснилось, что турок со своим караваном уже покинул хутор ещё вечером. Казаки на заставе ещё удивлялись, куда это он собрался на ночь глядя, и настоятельно предлагали дождаться утра от греха подальше. Но тот отговорился срочными делами, и налив казакам для успокоения по чарке доброго вина, скрылся в ночи.
– Не к добру это, не к добру, – проговорил себе под нос старик, его пальцы нервно теребили седую бороду. Затем, тяжело вздохнув, он отправился докладывать Никулину.
А в это самое время, Юсуф-эфенди уже приближался к кочевью мурзы Джаум-Аджи. Знойное степное солнце безжалостно обжигало ему лицо, но турок не замечал жары. Его мысли были заняты другим.
Покинув с позором дом своенравного казака, презревшего всякие законы гостеприимства – святые для любого уважающего себя человека, опытный шпион сразу понял, что больше оставаться на хуторе нельзя. Уж очень нехорошие слова кинул ему вдогонку этот Демид, опасные слова.
Юсуф ругал себя всю дорогу, сжимая поводья так, что костяшки пальцев побелели. «Нельзя было так подставляться, чуть всё дело <не> запорол. А ведь дело, не такого рода, чтоб говорить о нём с этим поганым Котом. Демид – человек-шайтан, он может доложить кому следует, или просто разнести на весь хутор, пойдут нехорошие толки, подозрения, а то и вовсе задержат с допросами. Не хорошо, не хорошо, просто дурак я! Ну кто же знал, что простой казак окажется столь проницательным», – думал он, вглядываясь в горизонт.
– Погоди, русский шакал, ты у меня кровью заплатишь за своё гостеприимство, – бубнил он себе под нос, а в голове тем временем уже наметился план действий. План коварный и жестокий, достойный лучших интриганов Стамбула.
Впереди показались первые юрты кочевья. Юсуф расправил плечи и натянул на лицо маску доброжелательности. Игра продолжалась, и он был полон решимости выиграть её, чего бы это ему ни стоило.
Глава 20. Фальшивые бумажки
Дикое поле 1778 год.
Золотистое солнце медленно поднималось над бескрайней степью, окрашивая небо в нежные розовые и оранжевые тона. Лёгкий ветерок колыхал пожухшие от беспощадного кубанского зноя травы, создавая иллюзию волнующегося моря. Вдалеке, виднелось кочевье – сотни круглых юрт, из которых уже поднимался дым очагов.
Джаум-Аджи, гордо восседая на своём любимом Хадже, неспешно ехал по степи. Его статная фигура, облачённая в богатый, расшитый золотом халат и высокую шапку, отороченную редким мехом горностая, выделялась среди сопровождающих.
Рядом с Джаумом ехала его любимая дочь Малика. Закутанная в яркое шёлковое платье, она грациозно покачивалась в седле. Длинные чёрные косы, украшенные серебряными монистами, выбивались из-под лёгкого платка.