Актив номер два: мёд. Хороший, густой, засахарившийся. Природный антисептик, если верить народной медицине и моим обрывочным знаниям. Годится.
Актив номер три: дёготь. Вонючий, черный, мажущийся. От кожных болезней и паразитов. В сочетании с моими нововведениями по гигиене — пойдет в дело.
И, наконец, гвоздь программы — пучки сушеного подорожника и какой-то бурой травы, которую Прохор называл «заячьей капустой».
— Не разгуляешься, — вздохнул я. — Придётся выкручиваться на том, что есть.
— Чего бурчишь, Семён? — Прохор топтался рядом, опасливо поглядывая на меня. После того, как я заставил его перемыть весь инструмент и выскоблить стол, он смотрел на меня как на буйнопомешанного, которого лучше не злить.
— Тряпки нужны, Прохор. Много тряпок.
— Дык, есть ветошь… Вон, в углу куча.
Я подошел к «куче». Это были старые штаны, рубахи, портянки — всё в грязи, пятнах непонятного происхождения и пыли.
— Это не ветошь, это рассадник заразы, — отрезал я. — Мне нужна льняная ткань. Чистая. Тащи сюда котел. Будем варить.
— Суп? — тупо спросил лекарь.
— Ага, ёпта! Суп из топора, точнее, из ткани. Будем делать перевязочный материал, очищая огнём и водой. Ясно?
Следующие три часа я чувствовал себя уже не полевым командиром, а прачкой-стахановкой. Мы с Прохором и приданным нам в помощь хромым казаком Ванькой перебирали тряпки. Всё, что было слишком грязным или гнилым, летело в костер. Остальное шло в котел с крутым кипятком. Я кидал туда золу для щелочи, добиваясь эффекта вываривания.
Казаки, проходившие мимо лекарской избы, косились на нас с недоумением. Три здоровых мужика варят портки в котле. Зрелище, достойное полотен сюрреалистов.
— Семён, ты бы хоть не позорился, — бросил кто-то из дружков Григория. — Бабью работу делаешь.
— Иди мимо, — даже не обернувшись, отозвался я. — Когда тебе кишки выпустят, ты мне спасибо скажешь, что я тебе на пузо не грязную тряпку положил, а чистую.
Ткань вываривалась, затем сушилась на солнце на специально натянутых веревках, к которым я запретил приближаться ближе, чем на три шага. Когда полосы ткани высохли, они стали жесткими, но главное — они были чистыми. Я лично скатал их в рулоны, завернул в прокипяченную холстину и убрал в сундук. Мой первый «медпак» был готов.
Теперь предстояло самое сложное. Клиентская база.
Молва о «бешеном десятнике», который лечит не как все, разлетелась быстро. К лекарской избе потянулись страждущие. В основном — с мелкими бытовыми травмами: порезы, ушибы, старые незаживающие язвы.
Первым «пациентом» стал молодой парень из моего же десятка, которому при рубке хвороста отскочила щепка и рассекла предплечье. Рана была неглубокая, но края разошлись, кровь сочилась и попахивало возможным инфицированием.
По старой традиции Прохор уже тянулся к очагу, где калился железный прут.
— Сейчас прижжем, терпеть будешь! — деловито заявил он.
— Руку прочь! — рявкнул я, перехватывая его. — Убери прут. Мы не в инквизиции.
— Опять ты со своими непонятными словами! Слушай, дык, загноится же! — возмутился лекарь-коновал.
— Не загноится, если мозги включить.
Я усадил парня на лавку. Он был бледен и испуганно косился на мои инструменты: иголку, которую я предварительно раскалил и протер водкой, и нитку, выдернутую из той же вываренной ткани.
— Больно будет, — честно предупредил я, своим «докторским» тоном, спокойным и уверенным. — Но не так, как от железа. И заживет быстрее. Шрам останется тонкий, девки любить будут. Согласен?
Парень судорожно кивнул.
Я дал ему очищенный и промытый кусочек ветки, чтобы прикусить, когда сильно больно будет. Затем промыл рану кипяченой водой, щедро полил водкой края. Парень зашипел, дернулся.
— Тихо! — я кивнул Прохору и тот жестко зафиксировал его руку. — Работаем.
Сшивание краев раны требовало концентрации. Руки Семёна были грубыми, но мышечная память из прошлой жизни помогала. Стежок, узел, стежок, узел. Я действовал быстро, стягивая живую плоть, не давая «развалиться» краям.
Всего пять стежков. Сверху — повязка с медом и тугая перевязка чистой тканью из моего «резерва».
— Всё. Свободен. Руку береги, тяжелого не поднимай. Завтра на осмотр.
Казаки, наблюдавшие за процессом, молчали. Они привыкли к запаху паленого мяса и диким воплям при лечении. А тут — раз-два, и готово. Никакого дыма, никаких криков раненого зверя.