Сотник взял свой пернач — символ власти — и протянул мне здоровой рукой.
— Бери. Отныне ты наказной сотник на этот поход. Кто ослушается — головой ответит. Иди, готовься. Времени мало у тебя. Я сейчас ещё остальных десятников оповещу.
Я принял пернач. Увесистый, с холодной, ребристой рукоятью. Это был символ того, что теперь ответственность за жизни этих людей, за хуторских баб и детей висит на мне. На консультанте Андрее, который еще недавно ковырялся в носу на работе, сидя в подсобке и смотря забавные видео в телефоне про сов, хотя и побаивался увольнения.
— Спасибо за доверие, Тихон Петрович, — твёрдо произнес я имя сотника, глядя ему в глаза. — Не подведу. Управимся скоро и без дурных жертв.
Сотник слабо кивнул, его веки слипались.
— Ступай. Бог тебя хранит…
Но мне нужны были не только благословения. Мне нужны были люди.
Спустя час на плацу выстроились три десятка человек. Зрелище, признаться, было так себе. Мой «лысый спецназ» стоял отдельной группой, поблескивая бритыми черепами и чистыми рубахами. Они смотрелись бодро, даже агрессивно. Остальные же… Сборная солянка из тех, кто не ушел в поход и не слёг от болезней.
Тут были и старики-ветераны, которые видели еще Смуту, и совсем зеленые юнцы, едва научившиеся держать пику. Были и десятники — Остап, мрачный мужик с кривым рубцом через щеку, и Митяй, молодой, дерзкий, но с вечно бегающими глазками.
Григория не было. Как и его прихлебателей. Они ушли со второй сотней в карательный поход, о котором говорил мой сотник. И, честно говоря, я был этому рад. Меньше саботажа — выше КПД.
— Слушай мою команду! — гаркнул я, выходя в центр. Пернач я заткнул за пояс, но так, чтобы рукоять была видна каждому.
Строй зашевелился, послышались смешки.
— Ишь ты, Сёмка-лекарь раскомандовался.
— А пернач-то никак у бати спёр, пока тот спал?
— Тих-хо! — рявкнул я так, что ворона, сидевшая на частоколе, сорвалась и улетела. Голос я поставил еще на тренингах по лидерству, но здесь добавил в него металла. — Ёрничанье закончились. Через день здесь будут татары. Голов сорок, но готовиться надо к пятидесяти.
Хохмочки мгновенно стихли. Лица вытянулись.
— Разведка донесла, — добавил я веско, кивнув на Никифора, который стоял чуть поодаль, опираясь на посох, словно Гэндальф Мудрый. Авторитет старого пластуна был непререкаем. — Идут не под стены, а в обход. К хуторам. Резать. Грабить. Жечь.
По рядам прошел глухой ропот. У многих там были родные.
— Итак, часть из вас уже в курсе — сотник Тихон Петрович доверил мне командование, — я вынул пернач и поднял его над головой. — На время операции я — наказной сотник. Приказ бати такой: кто ослушается — будет по законам военного времени. Суд короткий, веревка длинная.
Я прошелся вдоль строя, заглядывая в глаза каждому.
— А теперь о главном. Нас мало. Их несколько больше. Они в седле родились, они маневренные. Если выйдем против них «лавой», как привыкли — затопчут. Перестреляют из луков, как куропаток. Поэтому забудьте всё, чему вас учил пьяный дядя Вася за кружкой браги.
Я остановился перед Остапом.
— Ты, Остап. Командуешь первой десяткой. Твоя задача — отобрать самых крепких, кто пику держать умеет.
— Пику? — нахмурился десятник. — Да мы ж не мушкетёры иноземные. Казак на коне силён!
— В Волчьей Балке коню негде развернуться, — отрезал я. — Там узко. Грязь. Камни. Кони там — мишени. Мы спешимся.
Второй десятник, Митяй, сплюнул под ноги.
— Спешиться? Да нас татары засмеют! Казак без коня — что птица без крыльев.
— Лучше быть живой птицей без крыльев, чем мертвым казаком с перерезанным горлом, — жестко парировал я. — Слушайте сюда! Мы встанем стеной. Плотной стеной. Плечо к плечу. Первый ряд — на колено, пики упереть в землю. Второй ряд — пики между плеч первого. Третий — с пищалями и луками. Это фаланга. Так воевал Александр Македонский. И он завоевал полмира.
— Кто? — переспросил кто-то из задних рядов. — Какой такой Александр? Из Полтавы, что ль?
Я вздохнул. Опять ликбез.
— Был такой великий атаман. Сашко Македонский. Древний, как мир. Он с маленьким войском орды тьмутараканские бил. И нам велел. Секрет его прост: дисциплина и строй. Никто не геройствует. Никто не выбегает вперед махать саблей. Мы — ёж. Колючий, стальной ёж. Татары налетят — и напорятся, с кишками попрощаются, кровью умоются. В узкой балке им нас не обойти.
Я увидел в их глазах сомнение. Ломать стереотипы — самая сложная часть внедрения изменений. Они привыкли к удали, к личной славе. А я предлагал им стать винтиками в машине смерти, ради общего блага.