Руки двигались сами. Захват за голову. Поворот. Рычаг. Давление. Сильнее, сильнее, ещё сильнее…
Вдруг внутри у него что-то сухо щёлкнуло.
Раздался звук — короткий, тошнотворный хруст, похожий на то, как ломается сухая ветка под сапогом. Тело мародёра сразу обмякло, превратившись в бесформенный груз. Глаза остекленели, бессмысленно уставившись в никуда.
Я сбросил его с себя и пару минут просто сидел, переводя дыхание. Грудь ходила ходуном.
Потом я уставился на свои ладони. Они были залиты чужой кровью, липкой и ещё тёплой. И всё же это были не мои руки. Кожа грубее, пальцы в мозолях от поводьев, на костяшках — старые следы заживших ран, которых у меня никогда не было.
Я с силой ущипнул себя за предплечье. Больно. По-настоящему больно.
— Бред… — прошептал я. Голос сорвался, хрипел. — Это просто бред. Переутомление. Перегрев. Траванулся просроченным куриным салатом из дискаунтера. Галлюцинации…
Но боль была настоящей. И запах палёного мяса — настоящий. И мертвец с неестественно перекрученной шеей у моих ног — тоже. Это был не сон. Не наваждение после бесконечных смен в торговом зале, где я годами перекладывал отчёты, ценники и служебные бумажки.
«Верно говорил мой дед, что жизнь — непредсказуема. Но я не думал, что настолько», — рефлексировал я. «Я продавал людям пылесосы, кофемашины, утюги и бесполезные расширенные гарантии, годами повторяя одни и те же вежливые фразы. А смысл?.. Сейчас всё это не имело никакого значения. Я убил человека руками, без чужой воли и без помех. Сам, спокойно. Что самое интересное — осознание не вызвало всплеска чувств, как должно было бы, оно просто заняло место внутри, тягостное, но неподвижное. И вместе с ним пришло понимание: то, что произошло, останется со мной независимо от того, что будет дальше. Хммм… Мне сейчас вспомнилась та сцена из „Во все тяжкие“, когда учитель Уолтер Уайт первый раз убил человека — наркодилера Крейзи-8. Сначала — шок и ступор, попытки рационализировать. Затем быстрое переписывание смысла: „я сделал, потому что иначе нельзя“. Груз остаётся, но тема закрыта. По сути, у меня примерно так же, наверное…»
Размышляя о «смысле жизни», я огляделся. Вокруг догорала степь. Чёрный густой дым стелился по земле, съедая горизонт. Слышались стоны, такие тихие, надломленные, безнадёжные, почти стыдливые. Кто-то звал мать, кто-то — жену, кто-то, видимо, боевого товарища, а кто-то хрипло просил воды. Остальные уже не просили ничего, они просто тянули воздух ртом или выли от боли, по-животному, пока хватало сил.
Мысли начали плавно выстраиваться сами собой. Тревога отступила, уступив место холодному, отстранённому вниманию. Я поймал себя на том, что смотрю на происходящее не как на кошмар… Нет, дереализации и деперсонализации у меня определённо не было. Было восприятие ситуации, которую нужно разобрать и пережить.
«Так», — пронеслось в голове. «Ситуация критическая. Я в чужом теле. Среда враждебная. Возможны новые нападения. Первая задача — понять угрозы. Вторая — найти всё полезное вокруг. Третья — выжить».
Новая информация шла сплошным потоком, как для новорождённого, давила со всех сторон, и я начал разбирать её автоматически. Так же, как когда-то в предновогодней давке торгового зала разбирал проблемных клиентов: оперативно, без эмоций. Этот уже потерян и не встанет. Этот опасен, даже лёжа. Этот ещё дышит, а значит, может стать либо угрозой, либо ресурсом — стоить подумать хорошо, прежде чем действовать.
Да уж. Я жив. Я убил человека. И, похоже, это только начало моей смены.
Смрад остывающего поля боя уже забивал ноздри, мешаясь с пороховой гарью и запахом сырой земли. Я шёл, стараясь не встречаться взглядом с остекленевшими глазами тех, кому уже ничем нельзя было помочь. Внимание скользило по одежде, цепляясь за детали, пока взгляд не зацепился за человека, рядом с которым лежало характерное холодное оружие — пернач.
«Хмм… сотник?» — подумал я.
Память на мгновение подбросила обрывки из детства — старые книги по истории казачества, которые я зачитывал до дыр, мечтая о шашке и коне, а не о бинтах и скальпеле. Есть пернач, лежит среди рядовых тел, на первой линии, признаков отличий высшего командования не было. Да, скорее всего, сотник. Ностальгия мгновенно улетучилась, уступив место холодному анализу.
Он лежал неловко, с вывернутой рукой. Из плеча, примерно чуть выше подмышки, редкими толчками уходила жизнь, кровь была тёмно-красной. «Похоже, глубокое мышечное ранение, возможно, задело крупный сосуд», — подумал я. Страх, давящий и холодный, попытался сковать движения, но тут же отступил. Внутри словно щёлкнуло: я перестал быть растерянным человеком среди трупов. Будучи фельдшером по образованию, я собрался, и снова смог действовать.