Я рухнул на колени рядом с ним, не думая о том, как штаны тут же пропитались кровью. Признаков поражения подмышечной артерии не было, как мне показалось при беглом осмотре. Значит, шанс оставался. Пальцы сами нашли нужное место и вдавились в плоть, перекрывая поток. Я давил жёстко, без жалости: иначе было нельзя.
Сотник дёрнулся. Глаза, мутные от боли и шока, распахнулись. Он не понимал, где находится, и не узнавал меня. Для него я был врагом.
— Уйди, пёс… — хрип вырвался, сорванный и слабый.
Здоровая рука метнулась, неумело, отчаянно, пытаясь оттолкнуть или вцепиться.
— Тихо, Мехтиич! Или как тебя там! — рявкнул я, перехватывая кисть и прижимая её коленом к земле. — Не дёргайся. Хочешь жить — терпи.
Он мычал что-то бессвязное, бред смешивался с яростью обреченного, но силы покидали его слишком быстро. Я не слушал. Мой взгляд рыскал по его снаряжению в поисках спасения. Жгута нет. Аптечки нет. Ничего нет.
Но есть кушак. Широкий, плотный пояс на талии.
Одной рукой я продолжал зажимать рану, другой, тем временем, рвал узел. Помог зубами. Ткань поддалась.
— Сейчас будет больно… — выдавил я сквозь стиснутые зубы, больше для себя.
Я прижал кушак к ране и затянул первый узел. Кровь всё ещё сочилась, но напор ослаб. Мало. Нужно давление. Я схватил обломок древка, валявшийся рядом, продел его в петлю и начал закручивать. Медленно, точно, добавляя усилие по чуть-чуть, пока пульсация под пальцами окончательно не исчезла.
— Вот так… — выдохнул я, закрепляя рычаг концами пояса, чтобы не раскрутился. — Ещё повоюешь.
Сотник обмяк и потерял сознание. Я нащупал пульс на шее, он был нитевидный. Слабый, но отчётливо прощупывался. Я сел рядом, вытирая красные от крови ладони о траву. Ситуация была удручающей: инструментов нет, лекарств нет, обезболивающего — тем более. Здесь, среди грязи и трупов, любая инфекция станет приговором. Без нормальной обработки раны его шансы стремились к нулю. Гангрена или заражение крови сожрут его за пару дней.
Разум упорно твердил: «Брось его. Он обуза. Он почти мёртв. Ты сам едва держишься на ногах. Просто уходи».
Я посмотрел на его лицо — серое, осунувшееся, в копоти и пыли. Бросить человека умирать после того, как остановил кровь? Это было… не по-людски. Это шло вразрез со всем, чему меня учили, и тем, кем я себя считал.
— Чёрт с тобой, — тихо процедил я. — Когда-нибудь ты покинешь этот мир, но не сегодня, не в мою смену.
Подниматься стоило огромных усилий. Ноги гудели, но внутреннее напряжение ещё держало. Я начал методично обходить ближайшие тела. Но не в поисках оружия и драгоценностей, как могло бы показаться. Наверное. Мне нужны были банально палки и тряпки.
Я нашел несколько сломанных копий. Прочные ясеневые древки — как раз то, что нужно. Отшвырнув наконечники, я отобрал два самых длинных древка. Это будет основа. Теперь поперечины, ещё несколько обломков покороче.
Связывать было нечем, кроме разве что… Я встал на секунду, как вкопанный, задумавшись, но потом всё-таки начал стягивать плащи с двух убитых. Руки на мгновение замедлились. Раздирали угрызения совести, стыдно было трогать чужую одежду, снимать её с неподвижных тел, словно жалкий мародёр, ворующий у тех, кто не может ответить. А потом вспомнился фильм «Живые» с Итаном Хоуком. Но разумные мысли быстро отрезвили меня — им уже всё равно, а живому человеку это ещё может спасти жизнь.
Ткань оказалась грубой, шерстяной, тяжёлой от влаги и запахов, но крепкой. Я резал ножом и рвал её на полосы, ломая ногти, и вязал узлы, стягивая древки в примитивную конструкцию. Морских узлов я не знал, поэтому делал только то, что умел, связывая древки крепкими узлами и затягивая их двойной петлёй, чтобы они не ползли под нагрузкой.
Кривые, уродливые, скрипучие, но они могли работать. Оставшиеся куски ткани я натянул между жердями, сделав подобие ложа.
Вернувшись к сотнику, я осторожно перекатил его на конструкцию, стараясь не трогать плечо. Он застонал рефлекторно, не открывая глаз. Рядом с ним прикрепил его пернач. Лямки из ткани врезались мне в плечи, когда я впрягся.
Я сделал пробный шаг. Волокуши с натугой поползли по земле, цепляясь за кочки.
Будет трудно. Чертовски трудно. Но я сжал челюсти и потащил, превозмогая боль, глядя вперёд. Туда, где в обрывках памяти этого тела должен был быть острог.
Каждый шаг давался с боем. Мой персональный адский марафон продолжался, и я уже не понимал, сколько прошёл и сколько ещё впереди. Волокуши скрипели, цепляясь за коряги и камни, будто сама земля не хотела отпускать нас живыми с этого проклятого поля. Лямки из скрученной ткани врезались в плечи, сдирая кожу. Боль была грубой, навязчивой, но полезной — она не давала провалиться в черную яму беспамятства, держала в реальности.