— Ещё! — орал я, когда солнце уже садилось. — Ты устал? Мне плевать! Врагу плевать! Ты должен быть быстрее!
И он работал. Работал до звона в ушах и чёрных пятен в глазах.
Месяц пролетел, как один день сурка. Внезапного набега или похода не произошло — значит, всё по плану. Напряжение в остроге росло. Ставки делались уже открыто. Большинство ставило на Григория, считая меня сумасшедшим, а Захара — смертником. Мой авторитет висел на волоске. Если мы проиграем — меня сожрут. Если выиграем — я стану идолом пуще прежнего.
Ночь перед боем. Я и Захар сидели в лекарской избе, проверяя крепления на протезе Захара в сотый раз. Кожаная гильза пропиталась потом и жиром, которым я каждый день смазывал кожу — стала тёмной, почти чёрной.
— Нервничаешь? — спросил я, затягивая ремешок.
Он посмотрел на свою «руку».
— Нет, батя. Спокоен я. Пусто внутри. Только одно знаю: либо я его, либо он меня. Третьего не дано.
Я похлопал его по левому плечу.
— Третьего и не надо. Только помни, что я говорил про его голову. Он псих, но он хитрый псих. Гришка пойдёт грязно. Будет провоцировать, будет бить в больные места, словами прежде всего. Не слушай. У тебя нет ушей. У тебя есть только цель. Видишь цель — бьёшь.
— Я помню.
— И ещё, — я замялся, подбирая слова. — Завтра ты выходишь не только за себя. И не только за мои деньги. Ты выходишь, чтобы показать всем этим… — я кивнул в сторону окна, за которым спал острог, — что человека нельзя списать, пока он сам не решил сдаться. Ты — пример. Ты — надежда, не просри её.
Захар коротко кивнул.
— Ладно, спи. Предстоит ответственный день, решающий судьбы.
Я задул лучину, но сон не шёл. В темноте я слышал ровное дыхание Захара, и передо мной стояло лицо Григория. Того самого, с «отбитой головой». Я понимал, что завтра на кругу будет будет столкновение двух миров. Мира старого, злобного, застрявшего в своих травмах, и моего нового, беспощадно эффективного мира, где даже из осколков можно собрать разящий клинок.
Я верил, и не безосновательно, что моя «инженерия» окажется крепче его безумия.
Утро того дня, когда должна была решиться судьба Захара, моих инвестиций и, чего греха таить, моей собственной репутации, началось только не с привычного горна или петушиного крика, а с тяжелого, утробного гула земли.
Спросонья я дёрнулся к дубинке, решив, что татары вернулись за реваншем, но Захар, уже сидевший у входа и точивший свой «коготь» оселком для будущих сражений, даже не обернулся.
— Обоз идёт, — буркнул он, не прекращая ритмичного «швик-швик» камнем по металлу. — Маркитанты. Торгаши.
Я выдохнул, прогоняя остатки сна и боевой взвинченности. Логистика. Кровь войны. Если приехали торговцы, значит, жизнь продолжается, и рынок функционирует.
Выйдя на крыльцо, я потянулся до хруста в позвонках и сощурился от яркого солнца. Ворота острога были распахнуты настежь, и в них, поднимая клубы золотистой пыли, втягивалась пёстрая, шумная лента повозок. Скрипели несмазанные колёса, ржали кони, ругались возницы, мычали волы.
Это был хаос, но хаос управляемый, коммерческий. Запахло не привычными кровью и гноем, а чем-то забытым: свежей сдобой, пряностями, дешёвым благовониями и конским потом.
Я вышел к ним, лавируя между телегами у ворот снаружи. Острог ожил. Казаки, истосковавшиеся по женскому вниманию и новым вещам, высыпали из куреней, как муравьи на сахар.
И тут я увидел её.
Она сидела на облучке высокой, крытой расписной рогожей повозки, держа вожжи так небрежно и уверенно, словно управляла не парой тяжеловозов, а игрушечной колесницей.
Ей было года двадцать четыре, может, двадцать пять — самый расцвет женской силы, когда девичья угловатость уже ушла, уступив место тягучей, опасной грации хищника. Маркитантка. Цыганка.
На ней была широкая юбка цвета переспевшей вишни, схваченная на талии широким поясом с медными бляшками, который лишь подчёркивал крутой изгиб бедра. Белая рубаха с широкими рукавами была расшнурована у ворота ровно настолько, чтобы заставить мужской взгляд спотыкаться, застревать и медленно, вязко сползать вниз, к ложбинке, где на смуглой коже покоилась нить монисто.
Ожерелье из золотых (или позолоченных) и серебряных монет позвякивало в такт движению повозки, но этот звон мерк по сравнению с тем вызовом, который бросало её лицо. Густые, угольно-чёрные волосы выбивались из-под красного платка смоляными кольцами, обрамляя лицо с высокими скулами и полными, чувственными губами, которые, казалось, были созданы либо для страстного шёпота, либо для того, чтобы посылать проклятия.