Раздался вопль, полный боли. Рука Григория инстинктивно разжалась, пальцы свело судорогой от удара по нервному узлу. Боевой нож выпал в пыль.
Захар тут же схватил его своей живой левой рукой и, не глядя, по низу, отшвырнул далеко в сторону, к ногам зрителей.
— Ах ты скверный пёс! — прорычал он. — Железом⁈ В учебном бою⁈
Теперь тормоза отказали окончательно. Захар начал бить. Левой рукой, методично, жестоко, вкладывая в каждый удар всю боль, всё унижение последних месяцев.
Удар! Голова Григория бьется о землю.
Удар! Глаза заплывают.
Удар!
Григорий уже не сопротивлялся. Он только мычал, пытаясь прикрывать лицо окровавленными руками. Это было уже не сражение, а просто избиение.
Толпа, непрерывно скандируя с самого начала, в этот момент усилила гул. Кто-то кричал Захару: «Добивай!», кто-то — Григорию: «Вставай, тряпка!».
— Хватит! — я рванул к ним, опередив Остапа, расталкивая вошедших в раж казаков. — Захар! Стой!
Я схватил его за плечи, пытаясь оттащить. Он сопротивлялся, рычал, как зверь, не видя ничего перед собой. Его мышцы были каменными.
— Убьёшь ведь, дурак! Все ставки сгорят! — заорал я ему в ухо. — Победа! Ты победил! Слышишь⁈
Слово «победа» пробилось сквозь красную пелену. Захар замер с занесенным кулаком. Тяжело дыша, он посмотрел вниз, на разбитое в мясо лицо врага. Потом на меня.
Взгляд его постепенно прояснился. Он разжал пальцы, опустил руку и бессильно свалился с Григория в сторону, сидя на коленях и хватая ртом воздух.
Тишина над двором стояла напряжённая. Только хрипы Григория нарушали её.
— Вставай, — холодно сказал я, подходя к поверженному противнику. Бугай уже подтащил ведро воды и выплеснул его на лицо Гришки-дурачка. Тот зафыркал, закашлялся, сплевывая кровь.
— Ты проиграл, — констатировал я громко, чтобы слышали все. — И ты нарушил правила, достав боевое оружие. Это позор, Григорий. Двойной позор.
Поверженный попытался сесть, опираясь на локти. Один глаз у него заплыл полностью, нос свернут набок. Он смотрел на меня с ненавистью, но в этом взгляде был и животный страх. Он был сломлен. Публично. Физически и морально.
— Условия спора помнишь? — спросил я, нависая над ним.
Он молчал, только хрипел.
— На колени, — тихо, но властно сказал Захар, поднимаясь на ноги. Он шатался, но стоял прямо. — Ты обещал. На колени.
Толпа загудела: «Давай! Слово казацкое! На колени!».
Григорий, трясясь, кое-как перевернулся и, скрипя зубами от боли и унижения, встал на колени перед Захаром.
— Я… — слова давались ему с трудом, сквозь разбитые губы, потеряв пару зубов. — Я… был неправ. Ты… не калека.
— Громче! — рявкнул кто-то из толпы.
— Ты не калека! — выкрикнул Григорий, и голос его сорвался на петушиный визг. — Забирай… забирай всё… барахло моё… подавись…
Он повалился лицом в пыль, не в силах держать спину.
Взрыв аплодисментов и криков, казалось, сотряс частокол. Ко мне подбегали, хлопали по плечу. Остап, широко улыбаясь, тряс мою руку.
— Ну, Сёма! Ну, воевода! Сказал — сделал! Ай да Захарка, ай да чёрт!
Белла послала мне воздушный поцелуй, и я увидел в ее глазах искреннее восхищение. Это была не просто победа в драке. Это был триумф менеджмента и правильной мотивации. Я взял списанный актив и превратил его в чемпиона.
— Всё, цирк окончен! — гаркнул я, когда первые эмоции поутихли. — Расходись! Обед не ждет! А ты, Остап, проследи, чтобы долю Гришкину переписали в общий котел. До копейки.
Люди начали расходиться, возбужденно обсуждая бой. Захара увели «лысые», подхватив под руки как национального героя. Григория уволокли понуро его прихвостни.
Я остался один посреди пустого двора, чувствуя, как отступает боевой жар, уступая место приятной, но тянущей усталости. Хотелось упасть где-нибудь в тени и просто лежать.
— Десятник! — окликнул меня тонкий голос.
Ко мне подбежал парнишка-посыльный, вихрастый, с конопушками на носу.
— Чего тебе?
— Батя-сотник к себе кличет. Срочно.
Сердце екнуло. Неужели всё же получу втык за самодеятельность? Или новости о татарах?
Я привел себя в порядок, стряхнул пыль с одежды, умылся у колодца и направился к избе Тихона Петровича.
Внутри было тихо и прохладно. Сотник сидел за столом, нарезая ржаной каравай. Перед ним стоял горшок с дымящейся кашей и крынка молока.
— Садись, — кивнул он на лавку напротив. — Обедать будем.
Я сел, стараясь держаться уверенно, хотя внутри кошки скребли.
Тихон Петрович пододвинул ко мне миску.
— Ешь. Заслужил.