Мы ели в молчании несколько минут. Я ждал разноса. Но его не последовало.
Сотник отложил ложку, вытер усы и посмотрел на меня своим пронзительным, выцветшим взглядом.
— Видел я, — сказал он просто. — Через окно видел.
Я напрягся.
— Самосуд это, батя? — спросил я прямо. — Наказывать будешь?
Тихон Петрович усмехнулся в бороду.
— Самосуд… Нет, Семён. Это называется «наведение порядка в остроге». Давно надо было этому поганцу рога обломать. Да всё рука не поднималась — вроде свой, бывалый, хоть и порченый головой. Негоже командиру в дрязги влезать, авторитет марать, одну сторону принимать.
Он вздохнул, глядя на свои руки.
— А ты… ты сделал это чисто. Руками другого. И повод дал законный — спор, слово чести. И Захара, считай, с того света вытащил, человеком сделал. Умно.
Сотник перегнулся через стол и хлопнул меня по плечу рукой.
— Я закрыл глаза, когда они сцепились. Думал: справятся, Захар и ты — молодцы, проиграют — значит, судьба. Вы справились. Уважаю. Ты настоящим военачальником растёшь. Не тем, кто шашкой машет, а тем, кто головой думает и людьми управляет.
— Спасибо, Тихон Петрович, — выдохнул я с облегчением.
— Ешь давай, — буркнул он, снова берясь за ложку. — Каша стынет. А Гришка… пусть пока полежит, подумает. Если дурь не вышла — выгоним к чертям собачьим. Мне в сотне гниль не нужна.
Я ел кашу, и она казалась мне самой вкусной едой на свете. Я получил не просто одобрение. Я получил карт-бланш. И это стоило всех нервов.
Эйфория победы — коварная штука. Она как шампанское на голодный желудок: сначала бьёт в голову, заставляя поверить, что ты король мира, а потом наступает муторное похмелье реальности. В управлении проектами это называется «головокружение от успехов» — стадия, когда теряется бдительность и пропускаются первые признаки возможной проблемы.
Вечер опускался на острог мягким, сизым одеялом. Казаки, довольные зрелищем и выигранными ставками, разбрелись по куреням и кострам. Где-то бренчала балалайка, слышался пьяный смех. Я же, завершив обход и проверив караулы (привычка контролировать периметр уже въелась в подкорку), направлялся к конюшне. Гнедого следовало проведать, да и просто хотелось тишины. Запах сена и лошадей успокаивал лучше любого антидепрессанта.
Но тишины я не нашёл.
Ещё на подходе, шагах в десяти от распахнутых ворот конюшни, я услышал звуки, которые заставили мои мышцы мгновенно напрячься. Словно сработал триггер системы безопасности.
Шум борьбы. Тяжёлое сопение, приглушённый звук раздираемой ткани и женский, сдавленный вскрик, переходящий в шипение дикой кошки.
— Пусти, тварь!
— Ишь, какая резвая… Стой смирно, шельма…
Голос я узнал мгновенно. Спутать этот сиплый, пропитанный злобой и дешёвым пойлом баритон было невозможно. Григорий.
Он не смирился. Он не усвоил урок. Его «BIOS» был прошит фатальной ошибкой, и перезагрузка через унижение не сработала. Система пошла вразнос.
Я рванул внутрь, забыв об усталости.
В полумраке конюшни, освещённом лишь тусклым светом луны, пробивающимся сквозь щели в крыше, разворачивалась сцена, от которой у меня потемнело в глазах.
Григорий зажал Беллу в дальнем деннике, прижав к грубым доскам стойла. Он навалился на неё всей своей грузной, смердящей перегаром тушей, пытаясь одной рукой заломить обе её руки над головой, а другой шарил по её телу, пытаясь задрать юбку.
Но Белла не была жертвой. О, нет. Она была фурией.
В её правой руке, которую Григорий всё никак не мог перехватить, хищно блеснуло лезвие ножа. Короткого, узкого, явно метательного, но в ближнем бою смертельно опасного. Она была готова ударить. Я видел это по её глазам — расширенным, чёрным провалам, в которых плескалась не паника, а холодная решимость убить.
— Тихо, тихо, кобылка… — хрипел Григорий, его лицо, превращённое Захаром в сине-лиловую маску, сейчас выглядело поистине демонически. — Чего ты ломаешься? Я ж казак! Настоящий! Не то что этот… Сёма твой, щенок гладкокожий…
— Убери руки, урод, или я тебе горлянку вырву! — прошипела она, пытаясь коленом ударить его в пах, но он, пьяно качнувшись, прижал её ногу своим бедром.
— Ишь ты… К щенку, значит, побежала? К лекарю недоделанному? Чем он тебя взял? Златом моим, что отобрал? — Григорий брызгал слюной ей в лицо.
— Да откуда у тебя злато, нищеброд? — громко усмехнулась ему в лицо Белла.
— Почему он, а⁈ — остервенело продолжал сокрушаться Гришка-дурачок, словно жалея себя. — Я воин! Я кровь проливал! А он… тьфу! Сегодня ты будешь моей, цыганка. Хочешь ты этого или нет. Я возьму своё… за всё унижение возьму!