Дорогое сукно кафтана — не здешней, грубой работы, а тонкое, явно европейское. Меховой воротник, несмотря на жару, лежал идеально, ни одна ворсинка не выбивалась. На голове — высокий колпак с опушкой из куницы, который стоил, наверное, как половина нашего табуна.
Он ехал на породистом жеребце, держа спину неестественно прямо, словно проглотил строевой устав. Усы подстрижены по линеечке, бородка клинышком — ухоженная, напомаженная. Взгляд холодный, цепкий, водянисто-голубой. Таким взглядом смотрят не на людей, а в офисах главные бухгалтеры — на графы в отчёте: «дебет», «кредит», «расходный материал».
Следом за ним рысили десятка полтора рейтар в хороших кирасах, с блестящими палашами. Псы государевы. Охрана и силовая поддержка в одном флаконе. Остановились на плацу.
Острог затих. Казаки, привыкшие к вольной жизни, к тому, что закон — это слово атамана, а атамана сейчас нет (как и есаула), и его обязанности длительное время исполняет сотник Тихон Петрович — демократично и справедливо, настороженно сбивались в кучки.
Я вышел вперёд, поправляя пояс. Тихон Петрович, немного кряхтя, уже шёл походкой хозяина острога навстречу гостю.
— Кто такие будете? — прохрипел сотник, щурясь от солнца. — С чем пожаловали?
Орловский-Блюминг даже не спешился сразу. Он окинул взглядом двор, задержал взор на куче навоза у коновязи (которую не успели убрать), поморщился, достал платок, пропитанный ароматной водой, и поднёс к носу. Этот жест оскорбил присутствующих сильнее, чем плевок.
— Наказной атаман Филипп Карлович Орловский-Блюминг, — произнёс он. Голос у него был ровный, тихий, но такой… канцелярский. Будто громко бумагу резал. — Прислан из Москвы государевым указом. Для надзора и наведения распорядка в вашей… хм… обители.
Он наконец соизволил спуститься с коня. Сапоги из мягкой кожи коснулись пыли, и он снова поморщился. Затем, не глядя ни на кого, достал из-за пазухи свёрток, развернул плотную бумагу с царской печатью и протянул её нашему сотнику. Этот свёрток и гласил об указе о назначении.
— Долгое время безвластие у вас тут, — он обвёл всех взглядом, и я почувствовал себя школьником, которого застукали за курением в туалете. — Атамана нет, есаула нет. Ватага степная, а не государево войско. А граница, господа казаки, требует порядка. Реестра. И отчёта по службе.
Слово «отчёт» прозвучало как приговор.
— А вы, кстати, кем будете? — молвил Орловский-Блюминг, оглядывая сотника сверху вниз.
— Сотник Тихон Петрович я, — представился наш батя, пытаясь расправить плечи, но видно было, что перед этим лощёным барчуком он тушуется. — Временно за старшего. Заместитель у меня — второй сотник, Максим Трофимович. Ранены мы были… татары шалят.
Здесь сотник упомянул про того самого Максима Трофимовича, который возглавлял сводный отряд из своей сотни и части наших десятков, когда они ходили в карательный поход во время нашей битвы в Волчьей Балке.
И это тот же самый «Трофимыч», с сотни которого Тихон Петрович, по обоюдному согласию командиров, перевёл Семёна (меня, то есть) к себе в самые первые дни моего пребывания здесь.
— Вижу, — холодно бросил Филипп Карлович. — Вижу, что шалят. И вижу, что дисциплина у вас соответствующая. Грязь, своеволие…
Он прошёл мимо Тихона Петровича, словно тот был мебелью, и направился прямо ко мне. Видимо, моя бритая голова и чистая рубаха выбивались из общего пейзажа слишком сильно.
— А это кто? — он ткнул в мою сторону тростью с серебряным набалдашником. Не в меня, а в мою сторону. Как в экспонат.
— Десятник Семён, — ответил я сам, глядя ему прямо в переносицу. — Наказной сотник в недавнем походе. Заведую медициной, соблюдением чистоты и лечением в остроге.
— Соблюдением чего? — одна его бровь поползла вверх. — Любопытно. В такой дыре — и чистота. И что же, десятник Семён, в себя включает ваша… чистота?
— Гигиену, — отчеканил я. — Кипячение воды. Обработку ран очищенным алкоголем. Борьбу с вшами путём бритья. Сбережение людей ратных.
Филипп Карлович хмыкнул. Он обошёл меня кругом, разглядывая.
— Бритьё… Необычно для здешних мест. Вид имеете… — он подбирал слово, — … дивный. Не слишком ли это своевольно?
— Все действия согласованы с сотником и направлены на повышение боеспособности, — ответил я казённым языком, который сам же ненавидел, но который был единственным понятным этому человеку.
Орловский-Блюминг снова посмотрел на меня, на этот раз внимательнее. В его глазах мелькнул интерес. Холодный, этакий «вивисекторский» интерес.