Я с трудом оторвал тело от жёсткой лежанки. Мышцы и порезы на коже после битвы в Чёрном Яре ныли так, будто меня пропустили через мясорубку, а потом наспех слепили обратно. Но это была физика. С ней я умел договариваться. Хуже было внутри.
Я зашёл в курень с моим десятком — мои выжившие парни уже были на ногах. Лица серые, осунувшиеся, с тенями под глазами, в которых застыла вчерашняя бойня. Мы выглядели не как победители кадровых османских рубак, а как банда побитых жизнью бродяг. Чистая одежда осталась в прошлом — теперь на нас были заскорузлые от крови и грязи обноски, которые даже не успели толком просохнуть.
— Выходим, — бросил я. — Начальство ждать не любит.
Мы вышли на плац и встали на своё привычное место. Только теперь наш строй был куцым, рваным. Три пустых места зияли в конце колонны по два, как выбитые зубы во рту у Григория. Эти пустоты кричали громче, чем любые лозунги. Старик, Емеля, Мишка… Их отсутствие ощущалось физически, словно фантомная боль ампутированной конечности.
Остальная сотня уже выстроилась. Люди косились на нас. В этих взглядах была смесь страха, уважения и болезненного любопытства. Мы вернулись оттуда, откуда, по всем раскладам, не возвращаются. Это ломало картину мира.
Двери «резиденции» Филиппа Карловича распахнулись.
Орловский-Блюминг вышел на крыльцо. И снова этот разительный, бьющий под дых контраст. Мы — в грязи и крови, он — словно только что из барбершопа на Патриках. Идеально выбритый подбородок, напомаженные усы, кафтан небесно-голубого цвета, отделанный серебряной канителью. Он сиял. Сиял чистотой, богатством и властью.
За ним, тенью, маячили писарь и охрана. Григория видно не было — видимо, моё вчерашнее «внушение» в челюсть отправило его на больничный лист в курене. В лекарскую избу ко мне он не приходил.
Орловский спустился по ступеням, брезгливо оглядывая плац. Его взгляд скользил по лицам, пока не уткнулся в наш поредевший десяток. Он задержался на мне. В его водянистых глазах я не увидел ни капли радости от того, что диверсионный отряд врага разбит. Там было только холодное раздражение человека, которому испортили идеально спланированную партию в шахматы. Пешка, которая должна была быть съедена конём, внезапно выжила и вернулась на доску.
— Молчать! — гаркнул сотник Тихон Петрович, стоявший чуть в стороне. Он выглядел мрачнее тучи, понимая, к чему идёт дело.
Орловский поднял руку, останавливая сотника. Ему не нужны были формальности. Ему нужна была сцена. Публичная казнь репутации.
Он подошёл к нам. Медленно, вальяжно, постукивая тростью по голенищу сапога. Остановился в трёх шагах. Запах дорогого благовония ударил мне в ноздри, перебивая запах пота и железа.
— Вернулись, значит, — произнёс он. Тихая, вкрадчивая интонация, от которой мороз пробирал по коже сильнее, чем от крика. — Герои.
Слово «герои» он выплюнул, как косточку от вишни.
— Да, наказной атаман, — ответил я, глядя ему в переносицу. — Приказ выполнен. Противник — отряд дели численностью до двадцати пяти человек — обнаружен в Чёрном Яру. Вступили в бой. Уничтожено восемь вражин. Остальные, включая раненых, отброшены и отступили в степь. Угроза внезапного нападения снята.
Я докладывал сухо, по-уставному. Факты. Цифры. Результат.
Орловский поморщился, словно от зубной боли.
— Отброшены… Уничтожено… — передразнил он. — Красиво говоришь, десятник. Складно. А теперь скажи мне другое.
Он шагнул ближе, вглубь, и ткнул тростью в пустое место в строю, там, где должен был стоять наш старик.
— Где люди? Где казённые души, тебе вверенные?
Я сжал зубы от гнева.
— Погибли в бою. Смертью храбрых, — отчеканил я. — Прикрывая отход и выполняя задачу.
— Храбрых… — Орловский покачал головой, и в этом жесте было столько театрального сожаления, что мне захотелось врезать ему так же, как вчера Григорию. — Не храбрость это, Семён. Это нерадение. Это вина дурного начальника.
Он повернулся к остальному строю, повышая голос. Теперь он работал на публику.
— Смотрите на них! Вам говорят — они герои? А я вижу перед собой убийц. Не турок они убили, нет. Они своих товарищей сгубили!
По толпе казаков пробежал ропот. Орловский бил в самую больную точку. Потери — это всегда трагедия, и всегда найдётся тот, кто спросит: «А можно было без них?».
— Я послал вас в разведку! — лгал он, глядя мне в глаза, и не краснел. — В дозор! А не в лобовую атаку на превосходящего противника! Кто тянул тебя за язык? Кто гнал тебя на рожон? Жажда славы? Гордыня твоя непомерная?