— Нас зажали в узости, — процедил я. — Нас было вдвое меньше. У нас не было выбора, кроме как принять бой.
— Выбор есть всегда! — взвизгнул Орловский, брызжа слюной. — Умный командир сберёг бы людей! Ушёл бы, затаился, прислал вестового! А ты… ты решил поиграть в воеводу. Положил троих справных казаков. Троих православных душ! Ради чего? Ради того, чтобы потешить свою гордыню?
Он подошёл ко мне вплотную.
— Ты не герой, Семён. Ты — мясник. Ты не умеешь воевать. Ты умеешь только гнать людей на убой, как скот. А потом прикрываться «гигиеной» и «порядком». Грош цена твоему порядку, если плата за него — три гроба!
Это был удар ниже пояса. Он перекладывал свою вину — вину за то, что отправил нас без разведки, без усиления, зная о засаде — на меня. Это была классическая подмена понятий. Газлайтинг высшего уровня.
За моей спиной послышалось тяжёлое дыхание.
— Да что ты несёшь⁈ — взревел Бугай. Его голос, полный боли и ярости, прогремел над плацем, как гром.
Здоровяк размашисто шагнул вперёд, выходя из строя. Его кулаки были сжаты, лицо налилось кровью.
— Мы там кровью харкали! — орал Бугай, забыв о субординации, забыв о страхе перед Москвой. — Нас как котят слепых кинули! Против дели! Десятком! А ты теперь батю винишь⁈ Да если б не Семён, мы б там все легли!
— Верно говорит! — поддержал Степан, и его голос дрожал от обиды. — Ты, атаман напомаженный, пороху не нюхал, а судить берёшься⁈ Семён нас вытащил! Самим чёртом вытащил!
Остап, возглавлявший соседний десяток, тоже шагнул вперёд, хмурясь.
— Не дело говоришь, наказной атаман, — басовито прогудел он. — Браты дело сделали. Негоже их за мёртвых корить. На войне как на войне.
Строй зашумел. Орловский побледнел. Он не ожидал отпора. Он думал, что раздавит меня морально, и все будут молчать. Но он забыл, что фронтир — это не паркет. Здесь люди чувствуют фальшь кожей.
Рука Орловского дёрнулась к поясу, где висел кинжал. Рейтары за его спиной схватились за рукояти палашей. Ситуация накалялась. Секунда — и начнётся бунт. А бунт — это виселица для всех нас. Бунт — это то, чего Орловский ждёт, чтобы иметь законное право нас уничтожить.
Я должен был это остановить.
— Прекратить!
Мой крик хлестнул, как плеть. Я не обернулся, но я знал, что они смотрят на меня.
Я медленно поднял правую руку вверх. Ладонь раскрыта, пальцы широко расставлены. Жест «Стоп». Жест «Замолчите».
Бугай тяжело засопел, но отступил назад. Степан скрипнул зубами. Дисциплина, которую я вбивал в них два месяца, сработала. Они послушались не приказа царя, а приказа командира. Остап тоже прислушался ко мне.
На плацу повисла тишина. Звенящая, натянутая, как тетива.
Я смотрел на Орловского. Он видел, что произошло. Он видел, что мои люди готовы были разорвать его за меня, но остановились по моему жесту. Это напугало его больше, чем крики. Это была демонстрация власти. Истинной власти, которая не даётся грамотой с печатью, а зарабатывается в бою.
— Виноват, батько, — произнёс я тихо и абсолютно спокойно, убивая эмоции внутри себя. — Потери — моя ответственность. Недоглядел. Не уберёг. Готов понести наказание.
Я брал всё на себя. Я лишал его возможности наказать парней за «дерзость». Я становился громоотводом.
Орловский стоял, бледный, с пятнами румянца на щеках. Он понимал, что проиграл этот раунд психологически. Он не может покарать меня — я признал вину, но я только что вернулся с победой, и гарнизон за меня. Он не может наказать моих людей — я их заткнул.
Ему оставалось только сохранить лицо.
— Готов он… — прошипел он с ненавистью. — Конечно, готов. Трое в земле, а он готов. Бог тебе судья, десятник. И кровь эта на твоих руках, помни это.
Он резко развернулся, взмахнув полами кафтана.
— Довольно! По местам! — бросил он через плечо визгливо. — И чтобы я тебя, «герой», сегодня на глаза не видел. Тошно мне от твоей «победы».
Он быстро, почти бегом, направился к своей избе. Рейтары поспешили за ним, оглядываясь на нас с опаской.
Тихон Петрович, всё это время молчавший, подошёл ко мне. Посмотрел сурово, из-под насупленных бровей.
— Сдержал, значит, — буркнул он.
— Сдержал, — ответил я, чувствуя, как мелко дрожат колени от напряжения.
— Добро, — сотник сплюнул себе под ноги. — Иди, Семён. Иди к своим. Не слушай его. Собака лает — ветер носит.
Строй рассыпался. Казаки расходились молча, хмуро. Никто не смеялся, никто не обсуждал новости. Осадок остался горький, словно пепел во рту.
Ко мне подошёл Бугай. Он выглядел виноватым.
— Батя, ну чего ты… Я ж хотел как лучше. Он же подлый человек, он же врёт в глаза!