— Известно где, в лекарской избе, — хмыкнул бородач, забирая кружку. — Батя-сотник, которого ты на горбу припёр, живой пока. Вон, в углу лежит, стонет. А ты, Сёма, везучий. Выдохся ты, да пару неглубоких порезов и синяков. Отлежаться надо.
Он отошел, шаркая стоптанными поршнями, а я попытался приподняться на локтях, чтобы осмотреть свои «апартаменты».
То, что я увидел, заставило волосы на затылке зашевелиться.
Если я ожидал увидеть хотя бы подобие полевого госпиталя из фильмов про войну с чистыми простынями, сёстрами милосердия и подобием порядка, то реальность с размаху ударила меня мордой о грязный пол.
Это был не госпиталь в традиционном смысле, да и по названию тоже им не являлся. Это была просторная лекарская изба, как и сказал бородач, и, по совместительству, склеп для ещё живых. Вдоль стен на соломе, прикрытой рваными, засаленными тряпками, лежали люди. Десятка два, не меньше. Кто-то тихо выл, закусив кулак, кто-то бредил, выкрикивая бессвязные проклятия, кто-то лежал пугающе тихо. Свет падал из крохотных оконцев под потолком, выхватывая из полумрака кошмарные детали.
Я увидел перевязки. Вместо бинтов — какие-то серые, бурые от старой крови лоскуты, явно надранные из старых рубах или портянок. Никакой белизны, до хлора здесь ещё не одно поколение. Никакой стерильности.
Мухи. Жирные, зеленые мухи роились над ранеными с деловитым гудением, садясь на открытые язвы, ползая по лицам тех, у кого не было сил их смахнуть.
Мой взгляд менеджера по продажам, заточенный на поиск неэффективности и недостатков, буквально взвыл от перегрузки. Изъяны были везде. Тотальная, катастрофическая антисанитария. «Да, это жёстко!» — сказал бы Демид', — подумал я, чувствуя, как к горлу подступает тошнота.
Тут сепсис был не риском, а гарантированной опцией, включённой в пакет услуг.
Я присмотрелся к тем, кто ходил между лежаками. Казаки. Те самые «легендарные воины», о которых с таким придыханием писали в учебниках.
Иллюзии рассыпались в прах быстрее, чем карточный домик на ветру.
Никакой дисциплины. Двое сидели прямо на лавке у входа, громко гоготали и резались в кости, пока рядом кто-то умирал, хрипя простреленной грудью. Третий, с перемотанной грязной тряпкой головой, хлебал что-то из фляги, явно не воду, и орал на четвертого, требуя вернуть долг.
— Эй, ты, пёс шелудивый! — орал он. — Верни монеты, а то я тебе вторую ногу прострелю, чтоб одинаковые были!
Это было похоже не на элитное воинское формирование, а на раздолбанный ЧОП из девяностых. Сборище вооруженных маргиналов, где каждый сам за себя, где понятие «субординация» существует только до первой чарки, а тактика сводится к пьяной удали: «Эх, раззудись плечо, рука размахнись!».
Неорганизованная толпа. Сброд.
Дверь распахнулась, впуская сноп яркого дневного света и клубы пыли. В помещение ввалился грузный мужик в кожаном фартуке, на котором бурые пятна наслаивались друг на друга, как годовые кольца на деревьях. Руки по локоть были в чем-то красном и липком.
Местный эскулап. Или, правильнее сказать, коновал, одинаково уверенно резавший и людей, и скотину.
Он прошел к центру, где на столе прямо среди объедков и чьей-то шапки лежал набор инструментов: жуткого вида клещи, пила с крупными зубьями (такой дрова пилить, а не кости), и кривой нож.
— Ну, кого тут резать следующим? — весело гаркнул он, вытирая руки о фартук, чем только размазал грязь. — Тащите того, с ногой! Гнить начала, смердит мочи нет.
Двое так называемых «санитаров» подхватили молодого парня с дальней лежанки. Тот заорал, задрыгал здоровой ногой, пытаясь вырваться, но его грубо швырнули на стол.
Я смотрел на это, и внутри меня закипала холодная, злая ярость. Это было грубо и криво. Это было варварство. Это было расточительство. Это была порча человеческого ресурса.
Коновал подошел к столу. Он даже не ополоснул руки. На его пальцах я видел черную грязь под ногтями, смешанную с засохшей кровью предыдущих пациентов. Он взял нож, осмотрел лезвие и… просто плюнул на него, протерев большим пальцем.
— Так, держите его крепче! — скомандовал он.
Терпение лопнуло.
Встать было тяжело, колени дрожали, но я заставил себя подняться. Шаг. Второй.
— Стой! — мой голос прорезал гвалт и стоны, как хлыст.
В избе повисла тишина. Коновал замер с ножом в руке, медленно повернул ко мне тяжелую, бычью голову.
— Едрить! Чего тебе, Семён? — буркнул он, опасно сузив глаза. — Жить надоело? Или тоже отпилить чего хочешь? Ложись, по милости моей, сегодня — за полцены возьму.
В углу загоготали игроки в кости.