— Сделаем, батя, — кивнул однорукий бандит, не задавая лишних вопросов. Он привык, что мои странные приказы почему-то всегда спасают шкуры.
Я действовал по наитию, вытаскивая из глубин памяти обрывки знаний из тех времен, когда лежал на диване в Тюмени и щелкал ролики на YouTube. Каналы про выживание, научпоп, «химия на кухне»… Странно, как мозг складирует «мусорную» информацию, которая вдруг оказывается ценнее золотого слитка.
Я понимал механизм. Дизентерия — это бактерии, шигеллы чаще всего. Грязь на руках — это транспорт. Чтобы разорвать цепочку, нужно убить транспорт. Мыла у нас было мало, антисептиков — ноль. Но у нас была химия предков.
Щелок и кислота.
К вечеру работа закипела. Курени гудели, казаки, которых еще не свалило, смотрели на нашу суету с подозрением. Григорий, конечно, не упустил момента. Я видел его, шныряющего между больными, слышал обрывки фраз: «Семён-то совсем умом тронулся… зелье варит… отравить хочет последних…»
Но мне было не до него.
Мы выкатили четыре огромные бочки. Две поставили прямо перед входом в харчевню — единственное место, мимо которого не мог пройти ни один ходячий. Две — у лекарской избы и отхожих мест. Две — на кухню поварам.
В первую бочку мы засыпали просеянную, нежную, как пудра, белую золу. Залили кипятком, размешали огромным веслом. Вода помутнела, стала серой, маслянистой. Щелок. Крепкий зольный раствор — в основном карбонат калия. Скользкая на ощупь жидкость, которая разъедает жировую оболочку бактерий, как горячий нож масло.
Во вторую бочку пошел уксус. Разведенный водой, но все еще ядреный, кислый настолько, что скулы сводило от одного запаха. Кислотная среда. Финальный удар по тому, что выжило после щелочи.
— Значит так! — я встал на перевернутое корыто перед харчевней. В руках у меня была моя верная палка из орешника — инструмент убеждения. — Слушать всем! С этого часа в остроге вводится новый порядок. Ни одна ложка каши, ни одна корка хлеба не попадет вам в рот, пока вы не пройдете обработку!
Толпа угрюмо молчала. Люди были голодные, злые и напуганные.
— Подходим по одному! — скомандовал я. — Сначала руки в первую бочку. Мыть тщательно, тереть ладонь об ладонь, пока скользко не станет. Потом — во вторую. Чтобы щипало!
Первым пошел Бугай. Он демонстративно закатал рукава, по локоть сунул свои ручищи в серую жижу с золой, смачно потер, потом окунул в уксусную воду, крякнул и вытер руки о чистый рушник, который держал Прохор.
— Чисто, — буркнул он, показывая всем красные, распаренные ладони. — Жжет маленько, но терпимо. Шкура не слезла.
Народ мялся.
— Да что это за бабские причуды⁈ — вылез вперед какой-то косматый казак — лицо знакомое, но имя не помню. Щёки красные, глаза мутные. — Мыть руки перед едой? Мы что, девицы в тереме? Отцы наши так не делали, и мы не будем!
Он демонстративно плюнул под ноги и двинулся к котлам с кашей, игнорируя бочки.
Я спрыгнул с корыта. Два шага. Свист орешника.
Удар пришелся ему поперек спины, чуть ниже лопаток. Хлесткий, жгучий удар, от которого перехватывает дыхание. Казак взвыл и развернулся, хватаясь за саблю. Но Захар уже был рядом, его крюк уперся буяну в кадык.
— Куда⁈ — прорычал мой «киборг».
— Назад! — рявкнул я, поднимая палку. — Я сказал — мыть! Это не просьба, дурья твоя башка! Это приказ военного времени! Твои грязные лапы — это смерть! Ты сейчас пожрешь, а завтра сдохнешь в собственном дерьме, и братьев заразишь!
— Ты не сотник, чтоб приказывать! — взвизгнул казак, отступая от крюка Захара.
— Я — десятник, для тебя — старший. И по лечению — старший по всему острогу! — отрезал я. — Или ты моешь руки, или жрешь землю с червями за оградой! В очередь! Живо!
Толпа качнулась. Угроза сработала. Мешковато, ворча, матерясь под нос, казаки потянулись к бочкам.
— Первая — щелок! Вторая — кислота! — командовал я, стоя рядом и внимательно следя за каждым. — Не халтурить! Тереть! Между пальцами! Ногти!
Зрелище было сюрреалистичное. Суровые, бородатые мужики, прошедшие огонь и воду, стояли в очереди, чтобы поплескаться в лоханках под надзором лысого десятника с палкой.
Орловскому тоже досталось. Я лично принес два ведра с растворами к его крыльцу.
— Батько! — крикнул я через дверь. — Растворы для очищения! Прикажите охране менять трижды в день! И сами извольте ручки макать, коли жить хотите!
Из-за двери послышалось брезгливое ворчание, но ведра забрали. Страх перед болезнью пересилил гордость.