И произошло то, чего Орловский боялся больше всего.
Казаки не бросились защищать «священную особу» государева посланника. Они не испугались его угроз. Они… громко рассмеялись. Где-то в задних рядах кто-то хмыкнул, потом засмеялся Степан, а за ним раскатисто, гулко захохотали Бугай и Прохор. Смех был презренный, облегчающий, смех людей, которые поняли: король-то голый. И к тому же трусливый.
Их реакция на слова Карловича идеально отражала дух той самой реплики из «Гриффинов»: «Боже мой, да всем насрать!».
Орловский стоял в дверях, бледный как полотно. Он переводил взгляд с меня на своих рейтар, которые жались к стене избы растерянно, опустив глаза. Нас — десятки, а их — в несколько раз меньше. В случае схватки, у нас — борьба за справедливость и свою землю, а у них — лишь приказ недалёкого старика с неадекватными амбициями, что является неубедительной мотивацией.
Даже его личная охрана понимала этот простой, убийственный арифметический расклад.
Если он сейчас отдаст приказ «Взять их!», рейтары не двинутся с места. Потому что «А зачем?». Умирать за каприз барина, который прячется за лавандовым платочком, пока другие харкают кровью, дураков нет.
— Закройте дверь, Филипп Карлович, — бросил я через плечо, не скрывая презрения. — Не ровен час, надует. А лечить вас мне некогда.
Несколько рейтар просочились внутрь и дверь захлопнулась с такой силой, что с крыши посыпалась труха. Щёлкнул засов. Ещё один. И ещё.
Он забаррикадировался. Он замуровал себя в собственном мавзолее страха.
Я посмотрел на лица казаков. В них что-то изменилось. Исчезла та привычная, холопья покорность перед «начальством». Даже мужики из других десятков, даже не из групп Остапа и Митяя, смотрели на меня не как на экстравагантного «лекаря-колдуна», а как на вожака. Я только что публично унизил высшую власть, послал её к чертям, и небо не упало на землю. Наоборот, стало легче дышать.
— Ну, Сёма, — выдохнул подошедший Остап, качая головой. — Ну ты и дал… Теперь он тебя точно со свету сживёт, как только сила вернётся.
— Пусть сначала штаны свои отстирает, — буркнул я. — Степан, проверь запасы уксуса. Работаем дальше.
Моральная власть Орловского кончилась, так и не начавшись — осталась только та, что на бумажке из Москвы. Он это понял. Я это понял. И, что самое важное, это понял весь острог. Теперь у нас был только один враг — тот, что придёт из степи. А тот, что сидел в избе, превратился в заложника обстоятельств.
Однако была ещё одна переменная.
Я скосил глаза в сторону. У соседнего барака, в тени навеса, стоял Григорий. Его побитое лицо выражало абсолютную сосредоточенность. Он не смеялся, не возмущался. Он внимательно наблюдал.
В его взгляде светился холодный, расчётливый ум крысы, которая поняла, что корабль дал течь, и старый капитан уже не удержит штурвал.
Орловский для него с этой минуты перестал быть «непреложной истиной». Григорий был приспособленцем высшей пробы, этакий Грима Гнилоуст местного разлива. Пока Саруман силён — он шепчет ему в ухо. Но как только башня начинает шататься… Нож в спину в любой удобный момент, если понадобится.
Я знал этот типаж из моей прошлой жизни. Такие люди опаснее открытого врага. Орловский будет сидеть и бояться, писать кляузы. А Григорий… Григорий сейчас будет искать, на ком бы снова начать паразитировать и, возможно, ухватить кусочек власти. Или планировать как воткнуть нож в спину мне, чтобы власть захватить целиком на руинах.
— Захар, — тихо сказал я своему «телохранителю».
— Здесь, батя.
— С Гришки глаз не спускай. Особенно по ночам. Если увидишь, что он с рейтарами особенно доверительно якшается или ещё с кем шушукается — докладывай сразу.
— Понял, — кивнул Захар, поглаживая протез. — Может, кончить его по-тихому? Воспользоваться суматохой? Скажем — помер от поноса.
Искушение было велико. Ох как велико. Одна маленькая «санитарная ошибка», и проблема решена. Но я покачал головой.
— Нет. Не сейчас. Сделаешь мучеником. Пусть сам себя закопает. Он сейчас начнёт дёргаться, ошибки делать. Вот тогда и прихватим.
Я посмотрел на запертую дверь избы. Там, в полумраке и запахе благовоний, сидел человек, который считал себя хозяином этой земли, но вдруг обнаружил, что он всего лишь квартирант, которому вот-вот укажут на дверь. И он сейчас опасен, как загнанный в угол трусливый зверёк.
Но на дворе стоял XVII век, и у нас были проблемы посерьёзнее истерик «эпатажного» атамана. Нам нужно было выжить, чтобы было кому встречать янычар.
— Ладно, бьратцы, — сказал я громко. — Представление окончено. Всем за работу. И ведь у нас ещё две бочки золы не просеяны. Помните?