— Раздеть его, — скомандовал я притихшим зевакам. — Дотла. Одежду — в костер. Прямо сейчас. Это не тряпки, это рассадник.
— Семён, холодно же… — вякнул кто-то.
— Не замерзнет. Вода горячая. В корыто его.
Процедура была суровой. Я не стал деликатничать. Мочалкой с зольным щелоком мы с Прохором отдраивали его тело, не обращая внимания на его слабые попытки сопротивляться. Щелок щипал растертую кожу, Григорий шипел и выл сквозь зубы, но терпел.
Для него это было пыткой. Не физической — моральной. Я видел, как его коробит от каждого прикосновения моих рук. Он чувствовал себя куклой, вещью, которую хозяин решил почистить, чтобы она ещё послужила. Это ломало его эммм… «авторитет» сильнее, чем любой удар в челюсть. Там, во дворе, был бой равных (пусть и короткий). Здесь было милосердие победителя к поверженному ничтожеству. Самая горькая пилюля для такого эгоцентрика, как он.
— Пей, — я поднес к его губам глиняную кружку с густым, вяжущим отваром дубовой коры, подсоленным для задержки воды.
Григорий отвернул голову.
— Пей, говорю! — я сжал ему нос, заставив открыть рот, и влил жидкость насильно. Он закашлялся, поперхнулся, но проглотил. — Горько? Ничего. Земля на вкус ещё хуже.
Мы возились с ним около часа. Вычистили, напоили, позаботились о старых ранах, которые начали гноиться из-за грязи. Дали чистую одежду, уложили на солому в углу лекарской избы — лежаки все уже давно были заняты. Такими же, как он.
После процедуры я и все помогавшие тщательно вымыли руки.
К вечеру ему стало лучше. Температура спала, взгляд прояснился. Я сидел за столом, кратко записывая расход припасов на бересте, когда почувствовал на себе его взгляд. Упорный, недобрый, полный яда.
— Доволен? — проскрипел он с лежанки. Голос был слабым, но яд в нем был концентрированным. — Показал всем… какой ты… благодетель?
Я даже не повернулся.
— Я делаю свою работу, Григорий. Ремонтирую сломанный инвентарь.
— Инвен. что?.. — он хрипло рассмеялся, и смех перешел в кашель. — Ты думаешь, я не понял? Думаешь, дурак?
Я отложил писало и повернулся к нему.
— О чем ты?
— О том, откуда эта хворь взялась, — его глаз сверкнул в полумраке. — Ни с того ни с сего. Весь острог слег. А твои — нет. Твои «лысые» ходят, как ни в чем не бывало.
— Потому что мы постоянно руки моем, болван, — устало ответил я.
— Врешь, — прошептал он с убежденностью фанатика. — Не в руках дело. Ты это сделал. Ты. Ты навел эту порчу. Подсыпал чего в воду или харчи… или слово знаешь чёрное. Чтобы всех свалить, а самому чистеньким остаться.
Я смотрел на него и поражался. Это была уже не просто подлость. Это была патология. Его мозг, поврежденный травмой, конструировал реальность, в которой он — жертва великого заговора, а я — всемогущий демон. Он не мог признать, что я просто умнее и чистоплотнее. Ему нужно было мистическое, злодейское объяснение моего успеха.
— Ты бредишь, Гриша. Спи.
— Я не брежу… — он приподнялся на локте, лицо его перекосило. — Ты специально. Чтобы власть взять. Вон, Орловского запугал, под лавку загнал… Сотника в сторону отодвинул. Теперь ты тут царь-батюшка. Лекарь… Спаситель… Тьфу!
Он сплюнул на солому.
— Сначала отравил, а теперь лечишь. Чтобы все тебе в ноги кланялись. Чтобы обязаны были. Вот как ты, Семён, дела делаешь. По-турецки. Хитростью да ядом.
— Если бы я хотел власти, я бы дал тебе сдохнуть в собственном дерьме, — холодно сказал я. — И никто бы слова не сказал.
— Нет… — он покачал головой, и улыбка его стала совсем безумной. — Мертвый я тебе не нужен. Тебе нужно, чтобы я был унижен. Чтобы я тебе… должен был. Как тот турок. «Долг платежом красен», да?
Я встал и подошел к нему. Он вжался в солому, ожидая удара, но не отвел взгляда.
— Ты живой, Григорий, потому что я умею лечить, — сказал я тихо. — Но запомни: терпение не бесконечно. Еще раз увижу, что ты воду мутишь — выпишу из лекарни досрочно. Вперед ногами.
Я вышел из избы, чувствуя потребность вымыть руки и подышать свежим воздухом. Не от грязи и вони, а него.
Но я недооценил скорость распространения информационного вируса.
Едва оклемавшись, едва встав на ноги, Григорий начал действовать. Он не стал благодарить. О, нет. Благодарность — удел слабых. Он превратил свое спасение в оружие против меня.
Уже через пару дней, сидя у костра и хлебая мой же отвар, он шептал соседям:
— Видали? Сам порчу навел, сам и снял. Колдун он. Знает, какой травой травить, а какой поднимать. Специально морит народ, чтобы власть показать. Кто поклонится ему, кто руку его «поганую» поцелует — тому и лекарство. А кто честным казаком остался — тот мучайся.