Когда я спускался во двор, и запах степи уже не казался мне таким мирным. Он пах порохом, дымом и кровью.
«Долг вернул», — прошептал я себе под нос. — «Спасибо, Ибрагим. Мы квиты. А теперь посмотрим, кто кого».
Нужно было срочно к сотнику, даже если он уже спит. Ночь переставала быть рядовой, томной. Она становилась рабочей.
Ночная прохлада, еще недавно казавшаяся спасением от дневной духоты и запаха уксуса, теперь обжигала легкие. Я бежал к избе сотника, стараясь не поскользнуться в грязи. Сердце колотилось не от физической нагрузки, а от осознания того таймера, который включился в момент удара стрелы в частокол.
Пять дней. Сто двадцать часов. В моём прошлом мире за это время можно было за один раз пройти основную сюжетную часть Red Dead Redemption 2, и ещё бы осталось время на сон, еду и туалет. Здесь за это время нужно было подготовиться к тому, чтобы не сдохнуть.
Окна избы Тихона Петровича светились тусклым желтым светом. Сотник не спал, как оказалось. Видимо, старые раны и груз ответственности — плохие компаньоны для здорового сна.
Я не стал стучать деликатно, как полагается младшему по званию. Толкнул дверь плечом и шагнул внутрь, сразу запирая ее за собой на засов.
Тихон Петрович сидел за столом, склонившись над картой местности. Перед ним стояла недопитая кружка кваса. Увидев меня, взмыленного, с горящими глазами, он медленно поднял голову. Брови его сошлись на переносице.
— Ты чего, Семён? Пожар, что ли? Или опять кто руки не помыл? — голос у него был хриплый, уставший.
— Хуже, батько, — я подошел к столу и сел напротив, выложив перед ним измятый листок с корявыми буквами. — Отсчёт пошёл.
Сотник взял бумагу, поднес ее ближе к свече. Щурился долго, пытаясь разобрать латиницу.
— «Sturm»… «Ibrahim»… — прочитал он по слогам. Потом поднял на меня настороженный взгляд. — Это откуда? Погоди… Оттуда? От турок?
— Оттуда. Помните того молодого в Чёрном Яру? Которого я отпустил.
Тихон Петрович хмыкнул, откладывая записку.
— Помню. Из-за которого Гришка на тебя всех собак спустил. Выходит, не зря отпустил?
— Выходит, расчёт окупился, — кивнул я. — Пять дней, Тихон Петрович. У нас есть ровно пять дней до того, как здесь станет очень жарко. И это не домыслы — это весть от того, кто пойдёт на нас приступом.
Сотник потер лицо ладонью, скребнул ногтями по седой бороде. Он не выглядел испуганным. Скорее, сосредоточенным, как человек, который долго ждал удара и наконец увидел замах.
— Пять дней… — протянул он. — Как и сказал пленный. Но стены всё ещё гнилые, а люди после дриста шатаются. И пороха — с гулькин нос.
— Зато мы теперь точно знаем время, — возразил я. — Это уже половина победы. Внезапности не будет.
Тихон Петрович вдруг усмехнулся — криво, одним уголком рта.
— Знаешь, Семён… А ведь не только ты у нас стратег. Наша белая кость, Орловский, тоже, оказывается, не только платки нюхать горазд.
Я удивленно поднял бровь.
— Филипп Карлович? Да он же заперся и дрожит, как осиновый лист.
— Дрожит, да дело делает, — сотник отодвинул кружку. — Еще в начале мора, когда только первые животы прихватило, он гонцов разослал. Я тогда подумал — паникует, жалобы в Москву строчит, на всякий случай себе оправдание стелет. А он, хитрая лиса, о своей шкуре пекся, да с размахом и наперед.
Тихон Петрович понизил голос, словно и правда опасался, что у бревен есть уши.
— Не просто строчил. Сразу в Разрядный приказ послал: мол, дело худое, мор, люди слабеют, а по «языку» — турок готовится, не мелочь какая, тысяча сабель, не меньше. И тут же вторым гонцом — на юг, Максиму Трофимовичу.
Он чуть усмехнулся, но без веселья.
— Не так, чтобы «бросай службу и назад», нет. По уму сделал. Приказал быть наготове: как только смена из государевых людей выйдет, так сразу сниматься и гнать сюда, не теряя ни дня. А смену — из ближних городов, из городовых, служилых, кто под рукой у воевод. Надежных, чтоб на берегу без глаза не осталось, коли наша сотня сюда возвращается.
— Значит, он заранее все провернул… — пробормотал я.
— А то. Указ царский не нарушил, службу не ослабил. И слова против не скажешь.
Я сразу прикинул в уме.
— Успеют? Сотня Максима Трофимовича.
Тихон Петрович помолчал, покрутил кружку.
— Ммм… Ежели дороги не раскиснут — должны. Уже в пути, должно быть. Орловский потому и торопился, чтоб всё успеть. Сотня — это не шутка. Лишняя сотня сабель, лишние пищали. При тысяче турок-то.
Он поднял на меня взгляд.
— Вот потому и говорю: дрожит. Но не дурак. И это еще не всё.