— Рванет так рванёт, — бормотал он. — Главное, сами не подорвитесь.
— Семён, — тихо спросил Захар, двигая ногой ко мне ящик с селитрой. — И то верно. Ты уверен, что эта дрянь не взорвётся у нас в руках?
Я взглянул на него. В тусклом свете лучины, стоявшей поодаль, лицо моего киборга казалось высеченным из камня, но в глазах плясали тени сомнения. Он не боялся сабли или пули. Он боялся того, чего не мог понять. Химия для человека XVII века — это всегда немножко магия, и магия, как правило, чёрная.
— Не взорвётся, если руки не из задницы, — буркнул я, аккуратно засыпая в мешок чёрную зернистую смесь. — Главное — соблюдать меры безопасности.
— А железяки зачем? — подал голос Бугай. Он сидел на лавке у входа, заполняя проход своей огромной тушей, и с недоверием вертел в пальцах обрубок гвоздя.
— Для «радости», Бугай, — отозвался я, не отрываясь от процесса. — Сам по себе взрыв — это ударная волна. Она может сломать лафет, напугать лошадей. Но если добавить шрапнель…
Я взял горсть металлических обрезков — тех самых, что остались от производства наших противоконных ежей. Острые, рваные куски грубого железа.
— … то каждый такой кусочек станет маленькой пулей, — продолжил я, засыпая железо в горшок поверх пороха. — Он полетит во все стороны, прошивая дерево, кожу и мясо. Нам нужно не просто напугать их. Нам нужно нанести максимальный урон материальной части. И живой силе, которая окажется рядом.
Никифор, сидевший в углу и точивший свой нож, хмыкнул.
— Злой ты, десятник. Хуже татарина. Те хоть без затей режут, а ты…
— А я хочу выжить, Никифор, — отрезал я, запечатывая горловину горшка куском промасленной кожи и туго перевязывая её бечёвкой. — И хочу, чтобы ты выжил. И Захар. И Бугай. И остальные. А для этого все средства хороши.
День пролетел. Вечером, когда стемнело, мы выдвинулись. Тихо, без проводов, через калитку в задней стене. Лошади уже ждали нас — копыта обмотаны тряпками, сбруя смазана, чтобы не звякнула ни одна пряжка.
Степь встретила нас стрекотом кузнечиков и запахом полыни. Мы шли быстро, след в след, ориентируясь по звездам и чутью Никифора.
К Змеиной Пади мы вышли под утро следующего дня. Залегли в густом кустарнике на гребне холма и стали ждать.
И они пришли.
Зрелище было внушительным и пугающим. Огромная змея из людей, коней и повозок ползла по степи, поднимая тучи пыли. Янычары в высоких белых шапках шли ровными коробками, барабаны отбивали ритм. Конница гарцевала по флангам. Обоз тянулся бесконечно. И пушки. Огромные, бронзовые чудовища на лафетах, которые тянули по четыре пары волов.
Мой таймер отсчитал последние часы. Прямо под нами, на плато перед входом в Падь, они начали разбивать лагерь.
Они были беспечны. Я оказался прав. Шаг был уверенный, охранение выставили номинальное — пара разъездов по периметру, да часовые у костров. Они не ждали удара здесь, за день пути до цели. Они думали, что мы дрожим за стенами, молясь о милости.
— Смотри, батя, — прошептал Никифор, указывая костлявым пальцем. — Вон там, в центре, шатры зеленые. Это командирские. А вон те повозки, крытые брезентом, что отдельно поставили, ближе к ручью… Это порох. Точно порох. Берегут от искры.
— Вижу, — кивнул я. — И пушки рядом поставили. Удобно.
Мы лежали в траве до глубокой ночи, пока лагерь не затих. Горели костры, слышалось ржание коней и гортанная речь часовых, перекликающихся лениво.
— Пора, — я тронул Захара за плечо.
Мы осторожно поползли вниз по склону. Мешки с «адской смесью», снабжённые длинными фитилями, тянули спину.
В лагерь просочились, как призраки. Никифор снял одного часового чисто, даже шелеста не было — нож вошел под ухо, тело мягко осело в траву. Мы проскользнули мимо храпящих тел, мимо жующих волов.
Вот они, повозки. Охрана есть — двое сидят у костра, играют в кости. Никифор и один из пластунов кивнули мне и растворились в тени. Через секунду их игра в кости закончилась навсегда.
Мы работали быстро. Захар резал брезент своим крюком, мы засовывали мешки с зарядами вглубь повозок, прямо к бочонкам с турецким порохом. Под лафеты пушек тоже заложили гостинцы — в надежде, что взрыв если не разнесет бронзу, то повредит колеса и оси.
Фитили мы связали в одну цепь, пропитанную раствором селитры для медленного горения.
— Уходим, — шепнул я.