— Какие шкуры, Семён⁈ Водой надо!
— Я тебе дам водой! — прорычал я, встряхнув его так, что у того зубы клацнули. — Там смола и жир! Водой польёшь — огонь поплывёт по всему двору!
— П-понял…
— Вот те чаны с песком, что я заставил расставить! Передать по цепочке! Живо! Степан! Организуй людей! Цепочка! От чанов до куреня!
Я включил режим «инспектора пожарной безопасности 80-го уровня». В голове всплывали инструкции по тушению пожаров, которые я видел в роликах по научпопу в прошлой жизни. Класс пожара «B» — горение горючих жидкостей и жиров. Вода запрещена. Только песок, земля, кошма. В нашем случае кошма — это мокрые шкуры.
— Захар! — крикнул я, видя своего «киборга» на стене. — Скинь шкуры с бойниц! Те, что мокрые!
Однорукий, не переставая материть янычар, пинком сбросил вниз тяжелые, пропитанные водой коровьи шкуры, которыми мы завешивали стены от стрел.
— Накрывай! — командовал я, таща тяжелую, вонючую шкуру к горящей стене. — Доступ воздуха перекрыть! Души его!
Мы набросили мокрую тяжесть на очаг. Огонь зашипел, огрызнулся клубами едкого дыма, но притих.
— Песок! Сыпь, не жалей!
Ведра с песком и землёй пошли по рукам. Казаки, секунду назад бегавшие словно куры с отрубленными головами, встали в линию. Работа пошла. Возбуждение сменилось механическим, тупым трудом. Передал — принял — высыпал.
В этом хаосе, среди дыма и криков, я вдруг увидел её.
Белла.
Она не спряталась, как могла бы. Она не визжала. Цыганка, с волосами, выбившимися из-под платка, с перепачканным сажей лицом, тащила тяжелую бадью с водой к другой группе, которая заливала тлеющие доски настила. За ней, согнувшись под тяжестью ящиков с дробью и свитков с фитилем, шли бабы — те единичные, что оказались в гарнизоне при кухне, и подростки.
— Сюда! На левый край! — кричала она своим командным голосом, перекрывая шум боя. — Там ещё и пищальникам пить нечего!
Она подняла глаза. Наши взгляды встретились. Вокруг свистели пули, орали раненые, трещал огонь, но время… хммм… время как будто в режиме slo-mo замедлилось.
В её глазах, огромных и чёрных, как эта ночь, плескался страх. Дикий, животный ужас перед смертью и насилием. Но руки… её руки не дрожали. Она передавала бадью, поправляла сбившийся подол и снова хваталась за работу.
Я кивнул ей. Коротко. Сухо.
«Держись».
Она чуть заметно дёрнула уголком губ.
«Ты тоже, родной».
Этот момент стал якорем. Я вдруг понял, что спина у меня уже не ноет, а усталость куда-то делась. Если эта женщина таскает ведра под огнём, то мне стыдно было щадить себя в битве с супостатами.
Турецкий барабан сменил ритм. Удары стали чаще, яростнее.
— На приступ пошли! — заревел фон Визин со стены, сражаясь с рейтарами и казаками бок о бок. — Картечью их! В упор!
Я бросил пожарную команду на Степана (огонь был локализован) и рванул на стену.
Там был ад по другую сторону у основания. Янычары многочисленно подошли вплотную к стене, белые войлочные шапки мелькали внизу, как пена в кипящем котле. Они лезли, карабкались друг по другу, тащили лестницы, пытаясь отстреливаться при этом. Поджечь стены у них не получалось — они были под непрерывным огнём с нашей стороны, и мы предусмотрительно сделали своё дело: обильно полили брёвна водой, облепили их дёрном с песком и глиной, набросали мокрых шкур. Так что им оставалось только лезть наверх.
Но… наши легкие пушки, «тюфяки», рявкнули, выплюнув снопы огня и нарубленного свинца прямо в эту кипящую массу.
Эффект был чудовищный. Передние ряды просто исчезли, превратившись в кровавое месиво. Но задние лезли по телам, не останавливаясь ни на секунду. Фанатики. Отлаженные машины для убийства.
Одна из штурмовых лестниц с глухим стуком вцепилась крючьями в бревна прямо передо мной. Верхние перекладины задрожали — по ней уже лезли.
Я выхватил чекан, готовясь встретить первого, но тут сбоку метнулась тень.
Захар.
Мой персональный Терминатор с душой казака и ведром смоляного расплава на своём крюке.
Он не стал ждать врага наверху. Захар подскочил к краю стены, на ходу подхватывая ведро горячей смолы, перегнулся через частокол и одним резким движением вылил всё вниз, прямо на тех, кто карабкался по лестнице.
Первые завизжали сразу. Смола липла, прожигала одежду, глаза и кожу. Они дёрнулись, сорвались, повалились кубарем назад, сшибая остальных. Лестница мгновенно опустела.
Я подскочил к нему, и вдвоём мы сдёрнули освободившуюся лестницу с крюков, отшвырнув её назад от стены.
Внизу всё ещё орали и корчились от адской боли.
— Страйк! — буркнул я, хлопнув Захара по плечу. — Красавец! Ещё давай!