Когда за окнами начало темнеть, а тени в углах сгустились, он начал приходить в себя. Сначала дрогнули веки. Потом пересохшие губы шевельнулись, пытаясь вытолкнуть звук.
— Пить… — прозвучал едва слышный сип.
Я тут же поднес к его рту ковш с кипячёной тёплой водой. Не той, из «болота», а нормальной, безопасной.
— Малыми глотками, батя, — сказал я тихо, придерживая его голову. — Не захлебнитесь.
Он пил жадно, проливая воду на бороду с проседью, а его глаза, мутные от боли, медленно фокусировались на моем лице. В них сквозило непонимание, смешанное с узнаванием.
— Семён?.. — выдохнул он, отстраняясь от ковша. — Ты, что ли?
— Я, батя-сотник.
Он попытался пошевелиться, охнул, скрипнув зубами, и откинулся обратно на свернутый кафтан, служивший подушкой. Его рука ощупала перевязанное плечо, пальцы скользнули по чистой ткани.
— Живой… — пробормотал он, словно не веря самому себе. Потом его взгляд стал сфокусированнее, осмысленнее. Он обвел глазами избу, где стало непривычно тихо, наткнулся на притихшего Прохора, замершего с тряпкой в руках, и снова уставился на меня. — Мне сказывали сквозь сон… Словно слышал я… Ты меня тащил с поля боя?
— Верно, батя.
— Один?
— Один. На волокушах.
Сотник помолчал, тяжело дыша. В его голове шел какой-то сложный мыслительный процесс. Я видел, как шевелятся желваки. Для него, боевого командира, ситуация была нестандартной. Простой казак, да еще и отчасти робкий, вдруг проявил инициативу, выходящую за рамки казачьего порядка и инстинкта самосохранения. В моем мире это называлось «проактивная ЖэПэ», здесь — чудо или дурость.
— Подойди ближе, малый, — велел он.
Я наклонился.
— Дай руку.
Я протянул ладонь. Он перехватил мое запястье своей здоровой рукой. Хватка была слабой, влажной от пота, но в ней все еще чувствовалась сталь.
— Слушайте все! — вдруг крикнул он. Голос сорвался на кашель, но в тишине прозвучал как гром. Казаки, что ошивались у входа, встрепенулись. Прохор выронил тряпку. — Слушайте, казаки!
Он перевел дыхание, глядя мне прямо в глаза.
— Я на том поле боя уже уходил, не жилец был, — сказал он, с трудом подбирая слова. — А этот… Семён… вытащил. С того света вытащил.
Он сжал мое запястье сильнее.
— Отныне он мне не просто казак. Он мне — как сын крестный. Кто его обидит — меня обидит. Кто у него кусок отнимет — у меня из глотки вырвет. Поняли⁈
— Поняли, батя-сотник, поняли! — закивали у дверей. Шепоток прошел по рядам.
— Семён, — он отпустил мою руку и устало прикрыл глаза. — Ты при мне будешь. В десяток своей сотни тебя определю… как оклемаюсь. С Трофимычем сладим, в долгу он у меня.
— Хотя… — задумался он. — Да и десятником станешь. У меня как раз место пустует — не мог найти толкового командира. И правой рукой поставлю. А теперь… дай поспать.
Я выпрямился.
Вокруг изменилась атмосфера. Воздух словно стал плотнее. Если раньше я был для них просто «странным Семёном», который вдруг начал качать права, то теперь мой социальный статус взлетел вертикально вверх. Я получил протекцию топ-менеджера. В корпоративной иерархии это означало неприкосновенность и доступ к ресурсам.
Казаки смотрели на меня по-другому. В глазах появилось уважение, смешанное с завистью и опаской. Даже Прохор теперь косился не злобно, а заискивающе. Быстро ж переобулся.
Но я искал не их взгляды.
Мой внутренний радар, настроенный на поиск угроз в переговорных комнатах, тревожно запищал. В любой системе, где происходит резкое повышение одного элемента, другой элемент неизбежно чувствует себя ущемленным. Закон сохранения энергии.
И я нашел его.
В тени у самого выхода, прислонившись плечом к косяку, стоял казак. Григорий.
Я помнил его по отрывочным воспоминаниям Семёна. Крепкий, жилистый мужик лет сорока, с рябым лицом и вечно прищуренным, оценивающим взглядом. Он давно ходил в «стариках», был опытным, жестоким и амбициозным. Не алкоголик, но любил выпить.
Григорий не кивал и не улыбался. Он смотрел на сотника, затем медленно перевел взгляд на меня.
В этом взгляде я прочитал всё. Ему не нужны были слова, чтобы я понял его «боль», как говорят в продажах.
Как я позже узнал из обрывков разговоров, Григорий ждал смерти этого сотника (он даже близко не был фаворитом бати). Он ждал потенциальной вакансии. И смерть командира открывала для него прямую дорогу к повышению — он, как самый опытный, должен был занять то пустующее место десятника (там был временно исполняющий обязанности), когда преграды больше нет. А там, потом, глядишь, и выше, как-нибудь. Григорий уже примерял на себя десятничье место и уже мысленно тратил жалованье.