Если они рассыплются по двору — наше положение сильно ухудшится. Исчезнет общий фронт, начнётся давка, и каждый будет драться вслепую, не понимая, где свои.
Я увидел, как один из рейтар упал — ятаган нашёл щель между шлемом и кирасой. Тут же на его место встал наш казак с топором. Это был Бугай. Он работал своим массивным инструментом как винтом мясорубки, кроша щиты и шлемы.
Мы пятились, оставляя за собой кровавый след, но продолжали огрызаться. Битва за выживание перешла в фазу, где больше нет героев и трусов. Есть только живые и мёртвые. И я очень не хотел переходить во вторую категорию. Не сегодня.
Однако вскоре янычары, прорвав первую линию обороны, всё же растеклись по плацу, как разлившаяся ртуть — смертоносная, блестящая и неумолимая.
То, что ещё утром было образцом военной дисциплины и порядка — лагерь столичных рейтар — превращалось в кровавую кашу. Аккуратные, натянутые по струнке палатки из дорогой парусины теперь напоминали рваные, грязные тряпки, сбитые в кучу. Турки рубили канаты саблями на бегу, топтали белую ткань, и я с каким-то отстранённым, сюрреалистичным чувством наблюдал, как дорогие европейские материалы смешиваются с навозом, сажей и бурой жижей.
Всё смешалось в доме Облонских, а у нас в остроге смешались эпохи и сословия. Вот рядом со мной, прижавшись спиной к поленнице, отбивается рейтар в сияющей (уже не очень) кирасе. А плечом к плечу с ним стоит наш казак в драном зипуне, чёрный от копоти, и машет топором с яростью берсерка. Государевы люди и «чумазая вольница», аристократия и чернь — перед лицом ятагана все равны. Кровь у всех одинаково красная, и кишки вываливаются с одинаковым хлюпающим звуком.
— Держать! — гремел бас фон Визина где-то слева.
Я повернул голову. Ротмистр был страшен. Он потерял свой богатый шлем с плюмажем, и его потные, спутанные волосы прилипли к черепу. Брови рассечены, кровь заливает глаза, делая его похожим на разъярённого медведя. Его кираса, предмет зависти всего гарнизона, была разрублена на груди страшным, косым ударом — металл лопнул, как яичная скорлупа, но поддоспешник ещё держал.
Фон Визин не отступал. Он стоял в центре небольшого островка из своих людей, орудуя палашом с такой механической, жуткой эффективностью, словно колол дрова, а не живых людей. Спокойствие, с которым он убивал, пугало больше, чем крики янычар. Это было мастерство высочайшего класса, замешанное на отчаянии.
Но единого фронта больше не существовало. Сражение распалось на сотни мелких, агрессивных дуэлей. Смерть здесь не имела направления — она могла прилететь спереди, сзади, сбоку. Из дыма, из тени горящей палатки рейтар, из-за угла.
Я крутился волчком, пытаясь контролировать пространство вокруг себя на 360 градусов. Айкидо здесь помогало слабо — в такой тесноте красиво перенаправить инерцию противника негде. Здесь работали простые, брутальные инстинкты: бей, коли, уворачивайся, не давай зайти за спину.
Мой взгляд выхватил знакомую фигуру у перевёрнутой телеги. Федька.
Да, тот самый парнишка, которого я лечил после того, как его придавила лошадь. Тот, чью грудь я стягивал повязками, заставляя лежать смирно, чтобы заживление прошло правильно. Парень, которому я вернул возможность дышать полной грудью. И парень, который стоял со мной рядом на боевом ходу стены, когда прилетело «стрелочное SMS» от Ибрагима.
Сейчас эта грудь ходила ходуном.
Он был один против троих. Пищаль его была разряжена — времени на перезарядку в этой мясорубке не было и в помине. Федька отмахивался прикладом, как дубиной, скаля зубы.
— Семён! — крикнул он, заметив меня. В его глазах мелькнула надежда.
Я рванулся к нему, но путь мне преградил огромный турок с бородой лопатой. Он не стал мудрить с фехтованием, а просто прыгнул на меня всей массой, пытаясь сбить с ног.
Мы сцепились. Запах чужого пота, кожаных доспехов и чеснока ударил в нос. Я успел подставить древко чекана под его руку с ножом, но турок был тяжёл, как «Скала». Да, прямо как Дуэйн Джонсон по габаритам. Он теснил меня, вязал боем, не давая сделать шаг в сторону Федьки.
Краем глаза я видел всё. Как в замедленной съёмке.
Один из янычар сделал ложный выпад, заставив Федьку поднять приклад для блока. А второй, юркий, как гадюка, скользнул низом.
Кривой ятаган вошёл Федьке в бок. Глубоко, по самую рукоять.
Федька охнул, и пищаль выпала из его рук. Он согнулся, хватаясь за рану, и в этот момент третий турок снёс ему голову отвесным, горизонтальным ударом.