Голова отлетела в сторону, прокатившись по грязи пару метров, отскакивая от камней. Тело ещё секунду стояло, фонтанируя кровью, а потом рухнуло мешком.
Меня накрыло. Не страхом. Обидой. Жгучей, иррациональной, чудовищной обидой управленца и боевого товарища.
Я вложил в этого парня время! Я тратил ресурсы! Я лечил это тело, выхаживал его, учил жизни, чтобы вот так⁈ Чтобы какой-то урод просто перечеркнул все мои усилия одним взмахом железки? Это была не просто смерть человека. Это было уничтожение моего труда.
— А-а-а-а! — заорал я, и в этот крик выплеснулась вся моя злость.
Я перестал бороться с турком по правилам. Я просто ударил его головой в лицо. Хрустнул его нос, брызнула юшка. Он опешил на долю секунды, отшатнулся, и этого хватило.
Мой чекан описал дугу и с чавкающим звуком вошёл ему в висок. Турок обмяк и упал.
Я отшвырнул его тело и перешагнул через него. Мой взгляд был ледяным, как сердце бывшей. «Демократизатор» из орешника давно сломался в свалке. Чекан застрял в черепе врага. Я наклонился и подобрал с земли турецкую саблю — трофей, который сам лёг в руку. Баланс был непривычный, смещённый к острию, но сейчас это было даже лучше. Рубить так рубить.
— Следующий! — прорычал я в дым.
Рядом, буквально в двух шагах, рухнул Степан. Мой верный соратник, наш рыжий, но при этом смуглый казак.
Его прошили стрелами в упор. Три оперённых древка торчали из его груди. Он упал на колени, глядя на меня удивлёнными глазами, попытался что-то сказать, но изо рта пошла кровавая пена. Он завалился на бок, прямо в лужу, образовавшуюся в складке сбитой палатки.
Минус ещё две единицы. Минус два человека, которым я доверял.
Я перешагнул через тело Степана. Жалости не было. Жалость осталась где-то там, в XXI веке, вместе с латте на кокосовом молоке и гуманизмом. Здесь был только функционал. Убить, чтобы выжить. Убить, чтобы отомстить за потраченные ресурсы.
Янычары теперь лезли не только через пролом. Воспользовавшись тем, что мы бросили к пролому значительную часть людей, они перемахнули через стены с других сторон. Острог кишел белыми шапками.
Я пробивался к центру, рубя наотмашь всё, что носило халаты и говорило не по-нашему. Под ногами было скользко. Плац был завален телами так густо, что приходилось балансировать, как на льду, чтобы не наступить на чье-то лицо или развороченный живот.
Впереди полыхнула конюшня. Лошади внутри бились и визжали, добавляя безумия в общую симфонию ада. В отблесках пламени я увидел сцену, от которой меня передёрнуло.
Григорий.
Живой, невредимый, суетливый. Он не стоял в строю. Он не защищал никого. Он был занят делом.
У стены конюшни лежал раненый турок — богатый, судя по одежде, возможно, какой-то ага. Он хрипел, пытаясь отползти от огня. Григорий подскочил к нему. Не чтобы добить врага ради безопасности. Нет.
Он деловито, даже буднично, перерезал турку горло ножом, а затем с лихорадочной поспешностью начал срывать с мертвеца широкий пояс, расшитый серебром.
Мародёр. Крыса. В тот момент, когда острог гибнет, когда мы захлёбываемся кровью, он набивает карманы. Днище.
Ярость вспыхнула белым пламенем. Дежавю, снова непреодолимо захотелось бросить всё, прорваться к нему и снести эту подлую башку с плеч. Устроить ему суд Линча прямо здесь, на фоне горящей конюшни.
Но я увидел, как с другой стороны на него уже надвигается тень с ятаганом. Ещё один турок, заметивший лёгкую добычу. Григорий, увлечённый грабежом, его не видел.
«Сдохни, мразь», — подумал я злорадно. — «Пусть тебя сожрут твои же грехи».
Но… нет. Сейчас не до педагогики. Враг давил массой. Нас сжимали в кольцо у крыльца атаманской избы.
Я отвернулся от Григория и вонзил саблю в живот налетевшему на меня янычару. У нас ещё была работа. Грязная, кровавая работа по продлению агонии.
Бой — это не фехтование в белых перчатках, а грязная, скользкая от крови и кишок работа, где лучшим переговорщиком становится не дипломат, а человек с тяжелым предметом в руке. Мы всё больше откатывались к центру. Нас жали кольцом, как зубную пасту из тюбика, выдавливая остатки сопротивления к избе сотника и складам.
Двор штормило. Хаос здесь был не просто беспорядком, а новой формой существования материи. Крики, звон, треск догорающей конюшни, вопли лошадей, которые, к счастью, стихли — либо сгорели, либо разбежались.
Сражаясь, я крутил головой по всем сторонам, как сова, пытаясь удержать в фокусе хоть какую-то тактическую картину. Но картины не было. Были мазки. Вот Бугай вбивает кого-то в землю. Вот Захар крутится волчком, вспарывая животы своим крюком.