Я подобрал с земли чью-то саблю. Мой чекан был хорош в головах турков, но сейчас мне хотелось рубить. Отсекать. Уничтожать.
— Ну, суки… — прошипел я, разворачиваясь к толпе белых шапок. — Кто следующий? Подходи по одному, талонов на всех хватит!
Периферийным зрением я увидел десятника Митяя. Он лежал недалеко от избы атамана. Плечо его было разрублено почти до кости, вокруг него медленно растекалась лужа крови, но он был жив. И не просто жив, но и очень даже активен для своего состояния. Лёжа на спине, он отмахивался здоровой рукой с ножом от наседающего янычара, матерясь так виртуозно, что заслушался бы любой боцман.
— Не возьмёшь, гад! Не возьмёшь! Зубами загрызу!
Каждый сантиметр этого проклятого двора был пропитан смертью. Запах гари, крови и вспоротых кишок забивал лёгкие. Но я видел главное: мы не бежали. Бежать было некуда. За спиной был только частокол и степь, полная врагов. Мы были крысами, загнанными в угол, и намеревались забрать с собой на тот свет как можно больше.
— «Лысые»! Ко мне! — заорал я, поднимая саблю. — Давим гадов!
И рванул вперёд, забыв про боль в спине, забыв про усталость, превратившись в ту самую машину для убийства, у которой перегорели тормоза.
В каждом, даже самом безнадёжном проекте, есть фигура, на которой держится вся конструкция. Это не всегда генеральный директор. Чаще это старый техдир или главный инженер, который знает, какой рычаг дёрнуть и по какому месту ударить молотком, чтобы механизм снова пошёл. И который не уходит в отпуск с девяносто восьмого года. Убери его — и всё здание сложится карточным домиком.
Для нашего гарнизона таким несущим столбом был сотник Тихон Петрович.
Пока мы с Бугаем и Захаром крошили врага на флангах, пока янычары давили массой, пытаясь разорвать нашу оборону на лоскуты, у крыльца атаманской избы творилось нечто эпическое.
Там, в центре кровавого водоворота, стоял батя.
Старый, измученный болезнями, израненный в прежних походах старик? Чёрта с два! Сейчас передо мной был бог войны, сошедший со страниц скандинавских саг, только вместо варяжской секиры у него в руке пела казачья сабля.
Он стоял широко расставив ноги, словно врос в землю, которую защищал всю жизнь. Вокруг него уже громоздился бруствер из тел в белых и серых халатах. Я видел, как на него нападают двое молодых, крепких турок. Куда там! Опыт — это такая штука, которую не пропьёшь и в карты не проиграешь. Тихон Петрович не делал лишних движений. Он двигался экономно, скупо, как старый мастер на конвейере. Короткий отбив, шаг в сторону, резкий, вспарывающий выпад — и очередной «кандидат на премию Дарвина» валится кулём, хватаясь за кишки.
— Держись, сынки! Не пускать гнид к дверям! — хрипел он, сплёвывая кровавую пену.
И тут толпа расступилась. Словно Моисей раздвинул Красное море, только вместо воды были потные, орущие тела.
В проёме показался всадник.
На этом пятачке, заваленном трупами и обломками, верхом мог гарцевать только самоубийца или очень уверенный в себе человек. И я узнал его.
Ибрагим.
Мой «кредитный должник». Тот самый «золотой мальчик», которого я отпустил с миром в побоище в Чёрном Яре, надеясь на холодную дипломатию. Он был хорош, чертяка. Дорогой шлем сменила простая боевая чалма, но кольчуга на нём сияла серебром, а в руке был длинный, изогнутый ятаган великолепной работы.
Он искал противника, бой с которым будет иметь вес. Рядовое мясо его не интересовало. Его взгляд скользил по рубке, пока не уперся в статусный пернач и седую бороду Тихона Петровича.
В глазах турка вспыхнул азарт. Он увидел вожака. Старого льва, убийство которого принесёт больше славы, чем десяток голов простых рубак.
— Yol verin! (Расступитесь!) — рявкнул Ибрагим, вздыбливая коня.
Янычары шарахнулись в стороны.
— Батя!!! Сзади!!! — заорал я, пытаясь прорваться к сотнику.
Но путь мне преградили. Трое янычар, крепких, как дубовые шкафы, выросли передо мной стеной. Им было плевать на мои крики, у них была задача — отсечь подмогу.
— С дороги, мясо! — взревел я, врубаясь в них с яростью отчаяния.
Моя сабля лязгнула о подставленный щит. Удар был такой силы, что у турка подогнулись колени, но он устоял. Сбоку тут же прилетел коварный выпад второго. Я еле успел отбить его чеканом, который держал в левой руке, но инерция отбросила меня назад.
Я видел всё урывками, в просветах между блоками и ударами, словно через стробоскоп на плохой дискотеке.
Ибрагим пустил коня в галоп. Расстояние было плёвым — три скачка. Это была казнь. Всадник против пешего старика. Физика и биология были на стороне молодого.