— Это они победили, Филипп Карлович, — глухим, деревянным голосом произнёс ротмистр, кивнув головой в мою сторону и в сторону молчаливых казаков. — А мы… мы лишь помогли им не сдохнуть поголовно. И вам, кстати, тоже.
Орловский дёрнулся, как от пощёчины. Он открыл рот, чтобы поставить наёмника на место, напомнить о чинах и субординации, но осёкся.
Потому что я сделал шаг вперёд.
Я подошёл к крыльцу вплотную. Между нами был метр высоты и пропасть морали.
Орловский посмотрел на меня сверху вниз, но отступил. Шаг назад. Ещё один. Пока не упёрся спиной в своего охранника.
Он увидел мои глаза. Я не знаю, что именно там было. Наверное, та самая тьма, которая заполняет человека, когда он переступает черту, за которой убийство перестаёт быть грехом и становится работой — как у Хитмена. В моих глазах не было ни уважения к чину, ни страха перед властью. Там был только холодный расчёт: сколько секунд мне понадобится, чтобы подняться на эти три ступени и свернуть ему шею.
Он это понял. Его кадык дёрнулся. Платок у носа задрожал в трясущейся руке.
— Десятник… — прошептал он, и голос его сел. — Ты… вы молодцы… я донесу о тебе наверх… государь службу отметит…
Я молчал. Слова были не нужны. Слова обесценились этой ночью.
Во рту скопилась вязкая, солёная жижа — кровь из разбитой губы, гарь, пыль.
Я медленно, демонстративно набрал воздуха в грудь. И смачно, с оттягом, сплюнул прямо под ноги его начищенным сапогам. Бурый плевок шлепнулся на чистое дерево в сантиметре от его носка.
Это был не просто жест. Это была печать.
Я развернулся к нему спиной, не проронив ни звука. Словно передо мной было пустое место. Или куча навоза, с которой не разговаривают.
Ко мне, хромая, ковылял Прохор. Его фартук можно было выжимать, но в руках он уже держал чистые тряпки и какой-то горшок с мазью. Вид у него был измотанный, но деловой. Глаза ясные, трезвые.
— Семён, — он перехватил мой взгляд, и я замер, боясь услышать худшее.
— Говори, — каркнул я. Голосовые связки саднили, словно я глотал битое стекло.
— Живая, — выдохнул коновал, и у меня подогнулись колени от облегчения. — Белла живая. Рана дрянная, глубокая, крови много вышло, но до жилы главной не достало. Я зашил. Крепко зашил, как мешок. Спиртом промыл, мхом обложил. Будет жить. Шрам останется, конечно, но… от этого только краше, по-боевому.
Я закрыл глаза и глубоко выдохнул, чувствуя, как внутри разжимается ледяная пружина. Жива. Мой главный актив в этом безумном мире не списан.
— Что с Митяем? — спросил я, открывая глаза.
— Хуже, — Прохор помрачнел. — Плечо разворочено сильно, кость задета. Рукой владеть вряд ли будет как раньше. Но горячка пока не бьёт. Крепкий он, жилистый. Если зараза не пойдёт — выкарабкается.
— Хорошо. Делай что нужно. Все травы, все запасы — в дело. Ничего не жалеть.
И тут краем глаза я заметил движение в боковой щели между уцелевшими бараками.
Оттуда, отряхиваясь, как ни в чем не бывало, вылезал Григорий.
На нём не было ни царапины. Ни капли крови. Только пыль да сажа, которой он, видимо, специально измазался для маскировки. Он огляделся по сторонам своими бегающими глазками, оценил обстановку — мёртвого сотника, трусящего атамана, мрачных победителей — и мгновенно, с ловкостью флюгера со стажем, принял решение.
Он стянул шапку, сделал скорбное лицо и, воздев руки к небу, завопил дурным голосом:
— Ох, беда-то какая! Ох, батю нашего погубили басурмане проклятые! Вечная память герою! За нас живот положил! Но мы отомстили! Мы им показали казацкую удаль! Орлы! Победители!
Он семенил к телу Тихона Петровича, стараясь держаться подальше от меня и Бугая, и голосил, как опытная плакальщица на окладе.
— Слава героям! Слава нам!
Меня передёрнуло от омерзения. Крыса выжила. Крыса снова мимикрирует. Вчера он резал глотки раненым ради пояса, прикрывался юнцами, а сегодня он — первый скорбящий и патриот.
Моя рука сама потянулась к рукояти сабли. Убить его сейчас. Просто подойти и снести башку. Никто и слова не скажет. Спишем на боевой аффект.
Но я посмотрел на свои руки. Они дрожали. Сил не было даже на то, чтобы поднять клинок. Напряжение отхлынуло, оставив после себя свинцовую тяжесть.
— «Не сегодня, гнида», — подумал я, мысленно ставя жирную галочку в своём внутреннем планировщике задач. — «Не сегодня. Но твой счётчик включён».
Я отвернулся от него. Сейчас было дело поважнее.