— А я им и говорю — ну, кто столько песка кладет, когда тут щебень нужен? А они мне…
Досказать он не успел — заскрипели воротные петли:
— Господа мои, — поклонился служка. — Заходите.
То, что перед гостями открыли ворота, а не впустили, как каких-нибудь шпыней, через узенькую дверцу-калиточку, явно было хорошим знаком. Значит, Мефодий нежданных гостей ценил — оказал уважение.
— Во-он, сюда, по тропочке проходьте. Мимо навозной кучи.
— Фу-у… Это что — конюшня у вас?
— Хлев. Конюшня там, дальше.
— Большо-ое хозяйство-то!
— Еще и птичник есть. Работы хватает.
Слуга произнес это как-то нехорошо, грустно и безрадостно, и у Михаила от тревоги за Тему захолонуло сердце. Не заболел бы чем парень, заразы б какой не подхватил, здесь это запросто, вон, двор-то — навоз, птичий помет, мусор — полная антисанитария.
— Хозяин вас ненадолго примет. Занят очень… — негромко поведал служка, остановившись перед узорчатой — явно в восточном витиеватом-цветочном стиле — дверью, ведущей в приземистый особнячок с плоской крышей, Точнее говоря — раб. На шее виднелся ошейник с биркой на кириллице — «Мефодий злт». Ишь ты, черт, — пометил свою собственность. Это что же, и Артем, выходит, вот эдак — с ошейником.
— Ну, проходите же, господа.
Первым в дверь вошел Евстафий и, сразу же поклонившись, перекрестился на закопченную, висевшую в дальнем углу икону, а затем громко поздоровался:
— Здрав будь, Мефодий Силантьевич.
— И ты будь здоров, Евстафий, — тряхнув седой бороденкой, оторвался от маленьких тисочков небольшого росточка старик в длинном, с заплатками, платье.
Да-а, похоже, и на себе ювелир тоже экономил, даже башмаки — и те старые, прохудившиеся. Ратников следом за приятелем поклонился, подумал — тем лучше, за Тему-то можно будет немеряных деньжат отвалить, а уж, где их достать, вопрос другой.
— Ну? Чего пожаловали? — Мастер не тратил времени даром на всякие там шуры-муры и прочие приличия — даже сесть не предложил. Впрочем, тут и некуда было. Тигли, столы, верстаки, какие-то непонятные ящики, стружка… — Занят я, гостюшки, — хмуро пояснил Мефодий. — Чепь златую для царицы Баракчин-хатун мастерю — толстенную!
— Это зачем же царице такая чепь?
— Для пардуса-зверя. Эльчи-бей, купец, подарил недавноть. Вот на той цепи царица пардуса и станет держать. Ну? Говорите!
Артельщик снова поклонился:
— У тебя в слугах, уважаемый Мефодий Силантьевич, мальчонка смешной есть. Дружку моему — Мисаилу — родич.
— Что за мальчонка? — похлопал глазами старик. — У меня рабов много.
— Вот этот… — Ратников живенько вытащил из-за пазухи рисунок. — Кто вот это нарисовал…
— А-а-а, — ювелир задумчиво почесал бороду. — Есть такой, да. Токмо я его на тот берег, за глиной отправил. Ну, для отливок мне глина нужна.
Оглянувшись на дверь, он неожиданно закричал:
— Охлоня! Эй, Охлоня!
— Звал, господин? — юркнув в дверь, тут же пал на колени давешний парень — привратник.
И как это он так быстро успел? Наверняка за дверью подслушивал.
— Гостей проводи. Мне некогда.
— Господин Мефодий! — твердо произнес Михаил. — Так когда же мой родич вернется с этой твоей глины? Я хочу его выкупить и, поверь, дам хорошую цену. Любую, какую ты предложишь.
— Любую говоришь? Хм… — Мефодий махнул рукой. — Токмо с глины-то парень твой не так скоро явится. Может, седмица пройдет, может — две.
— Понятно. А далеко эта глина?
— Сказал же, на том берегу. Работы там много… до льду успеть бы.
— Ладно, через две неделю зайду. Думаю, мы с тобой сладим.
Ничего не сказав в ответ, хозяин отвернулся к тиглям. Лишь махнул слуге раздраженно:
— Охлоня! Сказал же, проводи гостей.
И это «проводи» прозвучало как «выпроводи». М-да-а…
— Идемте, господа мои, — забежав вперед, слуга зашагал к воротам.
Мимо конюшни, мимо хлева и птичника, мимо навозной кучи и роющих какую-то яму доходяг-слуг.
— Что-то не очень обрадовался этот старик, — задумчиво бормотал Миша. — А ведь я б заплатил с избытком. Серебришко есть… а не хватило бы — у госпожи занял бы. Дала б.
— Да и я б, Мисаиле, помог! Ниче… подождем, никуда твой отрок не денется.
— Осподине… — Чуть прикрыв ворота, служка Охлоня выскочил следом.
Оглянулся по сторонам и шепотом произнес:
— А Темирка-то отрок — ни на какую глину не ездил.