Как только путники подошли к водоёму и стали вглядываться в воду, плавающие карпы будто стали сливаться в Инь и Ян, а пещеру вокруг стал заполнять белый густой туман. Никто из друзей не видел в тумане ничего, кроме омута: все будто были отделены друг от друга стеной тумана и очарованы происходящим настолько, что стали забываться. Каждый из друзей погрузился в далёкое прошлое.
***
Хасан всегда помнил, как в послеобеденное время привык отдыхать его отец. Калиф Хасид, утомлённый дневным зноем, сначала придавался дневному сну, а после курил длинную трубку розового дерева и попивал кофе из чашечки китайского фарфора лёжа на мягком восточном диване. После каждого глотка кофе отец поглаживал бороду от удовольствия — он был на самом верху блаженства.
В такие моменты частенько приходили: сначала визирь, который отлично знал, что Хасид в таком расположении духа исполнит всё, затем свита, а после и мать Хасана — прекрасная принцесса, побывавшая однажды совой. Маленький Хасан тоже любил прибегать к отцу во время послеобеденного отдыха, но не потому, что отец исполнял всё, что у него попросили, а потому что любил сидеть с ним и слушать рассказы о его приключениях.
В свой день рождения Хасан после обеда снова пошёл к отцу, чтобы развлечься рассказами и спрятаться от зноя. Ни братьев, ни сестёр, которые обычно играют во время жары у прудов и в стенах роскошного дворца, нигде не было видно.
«Это потому, что они наверняка поехали в город с матушкой», — подумал Хасан, проходя по коридорам с малахитовыми полами, — «А меня опять никто с собой не взял».
Калиф Хасид как обычно попивал кофе и курил трубку из розового дерева. Он с восхищением глядел на то, как в саду его танцуют длинноногие аисты, и вспоминал о былых временах. Сам он был таким же волком, как и отец его, и дед, и прадед, но аистом быть ему полюбилось, ведь птицы эти свободны и не знают забот. Почти не знают забот, если опустить злого колдуна с порошочком для превращений. Увидев, что сын снова пришёл в послеобеденный час, калиф оставил китайскую фарфоровую чашечку на столике, сел поудобнее и пригласил Хасана присесть рядом.
— Ну что, сын мой, вот ты и стал старше, — сказал калиф, заботливо оглаживая плечи сына, — Через год придёт твой черёд править страной. У тебя будет новый визирь, который станет тебе лучшим советником.
— А ты и мама?
— Мы тебя не бросим, сынок. Мы всегда будем готовы помочь тебе и дать совет.
— А расскажи, как ты сам стал калифом?
Глаза Хасана блестели, он вдохновенно смотрел на отца в ожидании нового рассказа. И калиф не смог ему отказать. Рассказ тянулся час, второй, на третий снова Хасид стал говорить об аистах и о том, как это путешествие изменило его как правителя. Хасан внимательно слушал. Ему принесли бумагу и уголёк, потому он быстро что-то зарисовывал и показывал отцу. Тот лишь довольно кивал и гладил свою длинную кучерявую бороду.
Вечером пришли матушка и братья с сёстрами. Они вернулись из города с красивыми тканями, коврами, заморскими украшениями и подарками для Хасана. Хасан был очень рад новому мечу, красивой одежде и безделушкам, но больше всего он радовался любви и вниманию своей семьи. Даже на празднике в городе в его честь Хасан купался не в любви подданных, а в любви своей семьи, которую он хранил до самого своего изгнания как самую настоящую драгоценность.
***
Цукико обучалась искусству гейш с самых ранних лет. Родителей у неё не было, но была неземная лунная красота, благодаря которой её по велению важных лиц подобрали с улицы, отмыли, одели, накормили и дали кров. Все юные ученицы страшно завидовали Цукико, потому строили козни одна страшнее другой изо дня в день. У лунной красавицы отбирали веера, портили ей новую одежду, мешали заниматься, ломали инструменты, но она переносила это всё сама, не говоря об этом никому. Правда, последняя шалость уже повзрослевших учениц стала для неё последней каплей.
Среди ночи юная Цукико сбежала в город без разрешения. Она шла по улицам в свете разноцветных бумажных фонарей, по лицу её катились крупные слёзы, но никто не решался спросить, что у неё случилось. Возможно, никому не было дела до плачущей девушки, или может быть все просто боялись, что она лишь иллюзия, призрак из тумана.
Девушка села на основание городского фонтана горько плача, и небо будто заплакало вместе с ней — начался холодный ливень. Однако на голову её ни одной капли не упало. Незнакомка средних лет раскрыла зонт над головой девушки. Сама она намокнуть не боялась, но за здоровье Цукико очень переживала. Цукико не разу узнала знаменитую гейшу Саюри. Когда до неё наконец дошло, кто перед ней, она стёрла слёзы и почтительно поклонилась живой легенде.