Теперь знаешь ты, путник, как появились мы, наш род, наше племя, наша раса. Живи с этим знанием, храни его, как самое ценное в доме своём, передавай в хорошие руки.
Друзья по несчастью
Выслушав рассказ старца, странный путник решил идти с караваном до ближайшего города. Он путешествовал один на верблюде, облачённый в слегка посеревшую от степной пыли одежду: его лицо и волосы скрывала таинственная куфия[1], а тело — длинный расшитый заморскими узорами бурнус[2]. Путник не назвал каравану своего имени, но никто и не настаивал — раз уж сам незнакомец желает оставить при себе своё имя, то он имеет на это полное право, а права караванщики уж очень уважали.
Караван за два дня добрался до большого восточного города. В городе как раз покраснели клёны: фестиваль фонарей и огня должен быть аккурат этим вечером, как только наступят сумерки. Путник молчаливо попрощался со старцем и караванщиками и сам отправился исследовать каждый уголок прекрасного восточного города с миниатюрными домами, покатыми восточными крышами, горгульями, ториями[3] и каменными дорожками.
В городе всегда было много гостей с разных уголков земли. Путник не был первым чужеземцем, но на него прохожие смотрели с особенным интересом: девушки мило хихикали и строили глазки, считая его таинственным принцем далёких земель, а мужчины видели в нём соперника и воина. Путник гулял до самого вечера, изучая город, а город в свою очередь будто изучал его. Когда наступили сумерки, и зажглись яркие бумажные фонари, путник услышал красивую музыку струнных и флейты. Он, снедаемый любопытством, поспешил на зов лёгкой изящной мелодии, и то, что открылось его глазам в том самом месте, где она звучала, оказалось не менее изящным.
На деревянной сцене украшенной сакурой и фонарями в красном шёлковом кимоно с цветочным узором танцевала беловолосая девушка. Она была прекрасна, как сама луна, двигалась тихо, медленно и грациозно, как лесная лань, но она была печальна. Очарованный женской красотой путник поспешил сесть на одно из зрительных мест. Рядом с путником как зачарованные наблюдали за танцовщицей и другие мужчины, но странными среди них почему-то путнику показались лишь двое в первых рядах: один из них носил на голове чжули[4], а сам одет был в хлопковые лёгкие брюки и синюю шёлковую запашную рубашку с узором, а другой сидел укутавшись в чёрный плащ и натянув на голову бездонный капюшон.
Когда девушка закончила танец, мужчины долго не желали расходиться. Многие осыпали её комплиментами и непристойными предложениями, но никто и ничто не интересовало её так, как путник. Она подошла к нему, осторожно взяла его за руку и повела за сцену, в маленький низкий японский домик.
— Как имя твоё, о, прекрасное создание? — спросил он, затаив дыхание.
— Как возвышенно, — хитро и грустно улыбнулась она, — Меня зовут Цукико. В наших краях это значит «дитя луны».
— Моё имя Хасан. Там, откуда я родом, это означает «мудрец», только я ещё совсем не мудр, — путник прищурился, любуясь женской красотой, — Если же ты дитя луны, то почему ты тогда так печальна? Что тревожит душу твою?
— Знаешь, таинственный Хасан, никому не нужна здесь такая как я. Все говорят, какая я красивая, умная и грациозная, как они любят меня, но все они лгут. Да, я красива, но они совсем не хотят узнать, какая у меня душа, какое сердце.
— Вот значит в чём твоя беда, луноликая Цукико, — задумчиво ответил Хасан и сел на подушку у стола, — А я бегу из родных мест, потому что таких как я презирают. Все считают, что мой долг — убивать, а я этого не желаю. Я считаю, мы все выше этого.
— Есть у меня знакомый, мудрый Хасан, такой же, как ты, бегущий от всех. Я познакомлю тебя с ним, как только он вернётся.
Засмотрелся Хасан на разливающую за разговором чай девушку, за случайно глаз его зацепился за подол яркого шёлкового кимоно. Под подолом был виден белоснежный пушистый лисий хвост. Ничего не сказал таинственный и сдержанный путник, но девушка всё поняла, хоть ничего и не скрыла и промолчала в ответ.
Спустя несколько минут покоя и тишины, в домик вошли ещё двое и сели за стол. Это были те странные мужчины, которых раньше приметил путник. Русый китаец снял шляпу, и взору гостей открылись заячьи уши — он ничего не стеснялся и не скрывал. Странный человек рядом так и остался в мантии, но не стал отказываться от чая. Цукико почтительно кивнула новым гостям и, разлив чай, представила Хасана:
— Мудрый Хасан прибыл к нам из южных земель. Прошу его любить и жаловать.
— От чего ты бежишь? — словно скороговорку выдал китаец.
— От своей семьи, от своей стаи. Я не хочу быть убийцей, — хмуро ответил Хасан и отпил чая, — А ты кем будешь, от чего ты спешишь утаиться?
— А я Цинь из северных земель. Бегу от императорской длани. Не нравится мне закон и его правление. Особенно то, что дань надо ёжиками отдавать, — Цинь скривился недовольно, продолжая тараторить обеспокоенно, как заведённый, — Ёжики! Они ведь тоже живые существа и свободы заслуживают. Да и где мы ему столько ёжиков найдём...