Незнакомец в мантиинапрягся. Цукико положила свои тонкие бледные руки на его плечи и слегка размяла их:
— Не бойся, — сказала она тихо ему на ухо, — Никто здесь не станет осуждать тебя больше.
— Хорошо, — выдохнул незнакомец, расслабляясь, — Меня зовут Чук-чук.
— Не из западных ли ты земель, таинственный Чук-чук? — спросил Хасан, оставляя на столе пустую чашку.
— Из западных, — медленно ответил он.
— А бежишь от чего? — спросил едва ли не перебивая Цинь.
— От тех, кто отвергает меня таким, какой я есть.
— А почему же тебя отвергают? — нетерпеливо покрутил в руках чашку Цинь.
Чук-чук снял капюшон, и взору собравшихся открылись его белые волосы-иголки, белые кудрявые ресницы и алые глаза:
— Потому что я альбинос. Все обижают меня из-за того, как я выгляжу.
Цукико пригладила ежиные иголки, улыбаясь. Она понимала, что чувствуют путники, понимала, как они устали от такой жизни. Она и сама очень устала. Каждый вечер Цукико надевала кимоно, танцевала в нём, скрывая своё Я, свою сущность, как общество повелевало, затем снимала его на чужих глазах. И ни один не заинтересовался тем, что находится не под кимоно, а гораздо, гораздо глубже.
Цинь зачарованно глядел то на альбиноса Чук-чука, то на прекрасную Цукико. Ему тоже казалось, что он чувствует всю боль, что причинило им общество, и разделяет грустную радость от встречи. Цинь вертелся, а его ушки ловили отзвуки музыки с улицы.
Изучая взглядом новых знакомых, Хасан вздохнул и снял с себя куфию, показывая всем волчьи уши и несколько больших старых шрамов на лице, прямо под глазом. Цинь испуганно глядел на Хасана, Чук-чук насторожился, а Цукико никак не отреагировала. Она будто всё знала с самого начала:
— Значит, ты волк, ушедший из стаи, — сказала она спокойно, — Так я и думала. Теперь никто не прогонит тебя, пока ты здесь. Я не позволю.
— И я, — ответил Чук-чук, глядя на Хасана.
— Я тоже. Пусть не суются! — протараторил слегка напуганный Цинь.
Хасан благодарно кивнул и поспешил вернуть куфию на место, ведь за окном послышался смех детей и какие-то разговоры.
Гости остались ночевать у Цукико. В эту ночь она никого больше не привела к себе домой и почти не спала. Хасан засыпая видел лишь, как она гадает на бамбуковых палочках. Он слышал об этом гадании лишь несколько раз. Называли его Мокусо Дзей[5], и было гадание очень древним, так что Хасан даже и не силился, что там читает по палочкам Цукико. Впрочем, он и без того был без сил: от дымка и запаха благовоний, тлеющих у входа, его клонило в сон.
Первым среди ночи проснулся беспокойный Цинь. Он почувствовал запах горящего дерева и услышал крики разъярённой толпы вдалеке, потому быстро растолкал спящего рядом на напольной подушке Чук-чука:
— Вставай! Вставай! — Цинь подпрыгивал, встряхивая знакомого снова и снова, — Они собираются напасть!
Чук-чук сонно посмотрел на зайца и поначалу не понял, что от него хотят, но после того, как звуки стали громче, он подскочил с места и стал будить Хасана. Цинь быстро разбудил Цукико. Девушка опасливо взглянула в окно и закрыла бамбуковые жалюзи, после чего взяла какую-то котомку и поспешила вывести путников через чёрный ход. Хасан шёл позади, чтобы защитить новых друзей: ему почему-то казалось, что он должен именно сейчас быть здесь, с ними, пусть даже и с погоней.
Толпа стала крушить домик, злобно крича и разыскивая там несчастных героев, которых свела судьба. Благодаря сплетням, весь маленький восточный город узнал о них. Теперь их ненавидели и здесь: Цукико за хитрость и за то, что собрала она всех и не осудила, Циня за отношение к императору других земель и дезертирство, а Чук-чука за его необычную внешность. Но больше всего толпа ненавидела Хасана, ведь волки — прирождённые убийцы, и он здесь, чтобы убивать.
Сбежав от толпы, друзья запрыгнули в чужую торговую повозку, в которую был запряжён конь, и угнали её. Так и началось их приключение...