– Сорока… а где картошка?
– Не знаю… выкопали наверное!
Я ходил по земле и пинал палкой любые ямки. Сорока гребла лапками. Мы нашли пару мелких клубней, но как не пытались, дырки не нашли и провод вставить не смогли.
– Может, выкинешь? – Сорока ткнула клювом в телефон.
– А вдруг человека потерянного найду? Хоть им сообщу. Пойдем на другое поле!
Еще я не любил незаконченные дела.
Мы прошли четыре поля, ноги болели, Сорока уже и не пыталась помогать, и разве что не спала у меня на плече.
– Давай в Лес? Завтра продолжим.
Она кивнула и молча спорхнула с моего плеча. А я зашагал мимо невзрачных заборов к клеверному полю.
Человеческая шняга оставляла слишком много вопросов. Мысли прервал стук копыт, шелест трав и громкое дыхание. Передо мной стоял здоровый горбоносый козел с белой челкой.
– Фу, кыш! – я зашагал быстрее. Козел слишком сильно пытался обкусать мне пальцы.
– Прохор! – раздался голос человека с дороги. – Домой идем!
Только тут я заметил высокого человека, и с ним двух коз. Ух, вот я и не могу уйти. При людях ходить нельзя. Пришлось замереть.
А козел… козел… Козлище обоссал себе морду … хочется думать что феромонами, и полез целоваться. Миленько так, с высунутым языком.
И не уйти, блин.
Фу, липкая мерзость. Фу, вонючая зверюга. Фу, фу.
Сорока спикировала с березы и забила крыльями.
Козел отвернулся и побежал за хозяином. Надеюсь, он его тоже зацелует… блин.
Сорока сидела на плече и угорала.
– Ну ничего, ничего, говорят: целоваться с козлом – к удаче!
– К удаче?
– Ага. Я тут нашла на одном окне штуку куда провода втыкать…
Сон фей
Редкий тонкий свет почти не греет, в лесу становится все тише и тише. А в тех шумах, что еще живут – предзимняя суета. Мыши проверяют запасы, синицы прячут меж коры утащенное с полей зерно.
– Ты чего грустишь, Дерево? – Сорока, кажется, уже прописалась у меня на плече.
– Я не грущу, я медленней думаю. Сок замедляет движение, смола застывает в ветках.
– Ммм… Опять лирика? Может, к козлу на свидание сходишь?
Я согнал надоедливую птицу.
– Иди, лучше запасы готовь к зиме!
Она посмотрела на меня с березы и щелкнула клювом:
– Зачем? Я ж Сорока, уволоку чего-нибудь. И у тебя мох обдеру.
Я хотел ткнуть ей веткой в глаз, но она увернулась и выхватила из моего дупла подзабытый уже человеческий аппарат.
– Слушай, а вот тут спрашивали про мальчиков-фей, пойдем поищем? Я их тоже ни разу не видела.
– Их никто не видел. Не положено! Отдай телефон, птица!
– Это почему еще? Что опять все знают, а я нет? Почему от меня секреты?
Она пронзительно крикнула и полетела прочь. Березы укоризненно качали ветвями.
Никто ничего не скрывал, просто птицы живут тут недолго. И рассказывать снова и снова одни и те же истории, не зная можно ли доверять трещоткам… Мало кто решался. Только вороны и совы иногда удостаивались чести и мудрости.
– Пойду пройдусь, – гулким эхом унес ветер мой голос. Кому я это говорил? Кто мог меня услышать? А скоро и не услышит никто. Многие уснут на зиму, Сорока переберется поближе к людям, перелетные – улетят. И воцарится тишина, и только вдалеке, в сердце леса запоют волки.
Раньше … раньше здесь пели феи. Волков я тоже любил, но они – прекрасные дикари от природы. А феи… был я там, полторы сотни лет назад. Совсем юным, и тонким. Помню, помню их танец у реки и ручья, которых больше нет. То тонкие, светлые создания танцевали. Они встречали луну и солнце, они предсказывали будущее по звездам.
И однажды, они увидели будущую мглу. Боль и страх, людей и кровь. Но они должны были сохранить мудрость и знания, чтобы лес мог всегда вернуться.
И однажды, в такую же стылую осень, они уснули. Пока не кончится зима, пока не люди начнут садить леса, пока…
Порой нам кажется, что время фей не вернется, что они ушли навеки. Но в сердце леса слышен грозный голос волков, и мы знаем: феи всего лишь спят, а волки охраняют спящих.
Пока не начнется весна в этом мире.
– Ну ладно, я тебя прощаю. – Сорока уселось мне на плечо с шишкой в клюве. – Что мне сделать, чтоб ты не обижался, Дерево?
– Дожив до весны, Сорока. Доживи до весны.
Ходить по небу
Поле покрылось белым. Я стоял на опушке и смотрел, как домашние гуси обрывают покрытую инеем траву.
Мы тут из-за Сороки – она сидит не на моем плече. Она обрывает красные ягодки сибирки. После первого мороза твердые красные яблочки становятся мягкими, сладкими.
В лесу дички не так много, а вот около крайних деревенских улиц – море. Тут не только моя Сорока, тут и воробьи, и уже прилетевшие на зиму синицы. Снегирей только не хватает. Каждый стремится полакомится, пока есть.