«Что?! — мой голос звучит пронзительно, полным страха. Я пытаюсь приподняться, чтобы увидеть. — Что там?»
«На спину. Сейчас же, — его команда резкая, не терпящая возражений. — Ребёнок идёт. Просто ляг, Девон».
Маленькая девочка, та самая, стоит в шоке, уставившись на меня. Её каштановые волосы всклокочены, глаза огромные. Он выкрикивает ей приказы: вода, полотенца, ножницы. Упоминает нашу хижину. Я теряю нить реальности, когда новая схватка сжимает всё внутри. Девочка выскальзывает за дверь.
«Я… я не смогу, — лепечу я. — Я умру».
Он смотрит на меня так, будто хочет прожечь взглядом. «Чушь. Ты родишь этого ребёнка, и с тобой всё будет в порядке. Попробую нащупать головку».
Глаза закатываются, когда он вводит внутрь свои толстые, грубые пальцы.
Он тут же выдёргивает их, и его лицо искажает гримаса.
«Что? Что?!»
«Ребёнок… неправильно лежит».
Паника, ледяная и тошнотворная, вырывает из меня вопль. «Переверни его! Пока не поздно!»
Пот стекает по его вискам. Его взгляд мечется по комнате, ища решение.
«На спину. И постарайся расслабиться», — рявкает он.
Я повинуюсь, стиснув зубы, когда он снова засовывает руку внутрь, глубже, чем я могла представить. Звук влажный, сдавленный. Свободной рукой он давит мне на живот, пытаясь что-то сдвинуть.
Боль запредельна.
«Напрягися вот здесь, — бормочет он, и в его глазах горит маниакальная решимость. — Справимся. Но мне нужна твоя помощь».
Я давлюсь, упираясь ладонью в правый верхний квадрант живота.
Внутри что-то с громким, влажным щелчком поворачивается. Я кричу. Новая схватка накрывает, когда он вынимает руку.
Я отворачиваюсь набок, и меня выворачивает наизнанку. Силы покидают. Чувствую себя разбитой. Умру здесь, на этом полу. Лишь бы ребёнок выжил.
«Держись, Пип, — его голос хриплый. — Держись со мной. Сосредоточься. Я не могу вытащить его. Ты должна сделать это сама. Попробуем на четвереньках?»
Я плачу, пока очередная схватка не перехватывает дыхание. Слёзы смешиваются с потом. Не знаю, что делать. Хочу, чтобы боль прекратилась. Хочу, чтобы это кончилось. Хочу…
Тужиться.
Желание тужиться — ни на что не похоже. Оно становится единственной мыслью, единственным импульсом.
Тужиться.
Сжимаю колени, напрягаюсь изо всех сил. Из горла вырывается низкий, животный стон. Закрываю глаза, но слышу, как он хвалит, подбадривает. Схватка отступает, я обмякаю.
«Молодец. В следующий раз — так же».
Ждать долго не приходится.
Новая волна, мощнее прежней.
Напрягаюсь, не свожу с него глаз. Он смотрит вниз.
И его лицо вдруг озаряется.
«Вижу головку! Чёрт, мы это делаем! Малышка, я вижу волосы! Тёмные, как у меня!» — в его голосе ликование.
Я начинаю смеяться. Или рыдать. Не знаю. Просто счастлива. Мысль, что ребёнок так близко, что он может быть похож на него, придаёт новых сил.
Снова.
И снова.
Тужусь из последних сил.
«Боже, как больно!»
«Знаю, милая. Ты справляешься отлично. Давай ещё».
При следующей потуге приходит странное облегчение, а лицо папы расплывается в широкой улыбке.
«Чёрт! Головка вышла! Господи, Девон, головка вышла!»
Нет времени передохнуть, потому что новая схватка, ещё более мощная, проносится сквозь меня. Я опускаюсь на пол, тужусь снова и снова, пока не чувствую пустоту, странную и огромную, и не оказываюсь в его объятиях.
Теряю сознание.
На мгновение.
Но потом глаза сами распахиваются.
«Он не плачет! — кричу я. — Почему он не плачет?!»
Лицо Рида искажено паникой. Он держит на руках маленькое, синюшное, обмякшее тельце. Я замираю, глядя на это.
«Чёрт! — его крик полон отчаяния. — Заплачь! Почему, чёрт возьми, не плачешь?!» По его грязным щекам катятся крупные, тяжёлые слёзы.
Он?
«Мальчик?» — мой голос — хриплый шёпот.
Он кивает. «Чёрт. Чёрт. Чёрт. Что делать?»
«Не знаю!»
Он хватает нашего сына за лодыжки и резко переворачивает вниз головой. Я в ужасе от этой жестокости. Потом он шлёпает его по крошечной попке — не слишком сильно, но решительно.
Я уже собираюсь закричать, как слышу это.
Сначала — тихий, хриплый всхлип.
Потом громче.
Его лёгкие. Они работают.
«Он плачет! — выдыхаю я. — Боже мой, он плачет!»
Он быстро, но бережно прижимает ребёнка к груди, а потом передаёт мне. Я принимаю это маленькое, тёплое, липкое существо, прижимаю к себе. Он идеален.
Тёмные волосы. Длинное, худенькое тельце. Идеален.
Мой.
О Боже, он мой.
Я лежу и плачу от счастья, и кажется, это длится вечность. Малыш весь в крови и слизи, прижимается ко мне. Он не перестаёт кричать, но для меня это самый прекрасный звук. Пуповина всё ещё соединяет его со мной.
Меня пронзает ещё одна, более тупая боль. «Кажется… плацента».
Его лицо снова напрягается, когда он помогает ей выйти. Всё происходит легко, почти незаметно.
Я дрожу, зубы стучат, когда в хижину вбегает Ева, нагруженная полотенцами, водой и рюкзаком. Она молча протягивает мне чистое полотно, и я заворачиваю в него сына.
Тьма сгущается на краях зрения, накатывает волной. Я теряю сознание, но в последний миг чувствую, как его рука ложится мне на лоб, а в ушах звучит тихий, надтреснутый шёпот: «Спи, малышка. Всё хорошо. Мы дома».
Эпилог
Девон
Два года спустя…
«Роуди, нет!» — визжу я, когда он несётся к камину. У меня огромный живот, и я могу только ковылять вразвалочку. К счастью, Рид быстрее нас обоих. Он ловит нашего сына на лету и подбрасывает в воздух. Роуди визжит от восторга и впивается маленькими ручонками в его шею.
«Надо бы забор построить и запереть его там, — ворчу я, сдувая прядь волос с липкого от пота лица. — Ужасные двухлетки — это хуже, чем просто катастрофа».
Рид поворачивается и ухмыляется. На нём нет рубашки, мышцы играют под кожей. Мои гормоны, как и в прошлую беременность, снова бунтуют. Так и хочется уложить Роуди на сон и взобраться на мужа, как на дерево.
«Ты смотришь на меня тем взглядом, Девон», — рычит он, и в его глазах вспыхивает знакомый огонь.
«Каким взглядом?» — притворяюсь невинной.
«Взглядом, который говорит: „Трахни меня, как вчера ночью“».
Я усмехаюсь, и Роуди, не понимая, хихикает в ответ. Мы с Ридом смеёмся вместе. «Я не хочу, чтобы он там был», — дразню я.
«Да неужели? А вчера ночью, когда я поставил тебя на колени и вошёл по самые яйца, ты не жаловалась», — парирует он.
В горле пересыхает. Я подхожу, выхватываю Роуди из его рук и несу своего маленького монстра в кроватку. К счастью, он любит спать днём, укрывшись одеялом из кроличьих шкурок, которое я сшила. Как только я укладываю его, он хватается за край одеяла, засовывает в рот большой палец, и его глазки слипаются.