Лесоруб Эрих, с уверенностью коммивояжера погрузившийся в свои новейшие мечты и вожделения (не задумываясь о грозящих опасностях), направляется в свою комнатку, где из крана течет только холодная вода. Он не может больше тратить мысли на свою семью, во всяком случае в данный момент. С ним приключилось наваждение, со всеми признаками телесного заболевания. Никто не учится на ошибках прошлого. Эта женщина, она выглядела так, словно явилась плодом расточительства своего творца, так прекрасно может быть только что-то совершенно излишнее. Об ее значимости для экономики он и не подозревает. Концерн, озаряющий ее лучистым сиянием, он никогда в жизни не видел. Порыв воздуха подхватил ее волосы — словно ветви, затрепетали они на ветру. Какое удивительное вместилище для жизни! Да и там, внутри, куда втягивается дым ее сигареты, наверняка все ящички так симпатично обклеены. Эрих вот что решил: смелость города берет! Там, вверху, на горе, уж он своего не упустит. Он и все книжки про женственность да про телесность прочитал, которые по почте тайно выписывал. Маскарадный костюм и личина вожделения так же лихо на нем сидят, как штирийская шапка по праздничным дням. У него нет даже своего дома, чтобы там укрыться. Чтобы заглянуть к нему в гости, то есть чтобы сказать наконец «да», этой женщине придется врасти в землю, как ползучему плющу. Она как на фотографии, только у нее еще есть глубина. У этого деревенского парня меньше священного трепета перед телевидением как средством искусственной информации, потому что для него не существует другого мира, кроме того, который есть здесь, и начиная с шести часов вечера он продолжает в нем находиться, да-да, у него просто нет этого аппарата для глазения по имени телевизор. Кредиторы до порога пивной его провожают, проходу не дают. Земля знает только надругательство ее обитателей над природой и ужас природы перед ее обитателями: этими низкорослыми, обтесанными со всех сторон существами, этими ошибками цветового разрешения, а теперь еще и природная их среда гниет прямо у них под ногами! Через дыру в земле они наверняка все молча вывалятся из этого мира, этот механизм уже объят пламенем, и прародительницы всего растущего, насмерть изуродованные, немедленно останавливают его ход. Нравы и порочные обычаи этих существ, в частности те, которые они проявляют в своем жилом обустройстве, становятся все грубее, с тех пор как они научились жить планомерно, и каждые несколько лет все, что им раньше было дорого, заменяют на новое на кредитной основе. Все, что их окружает, отслаивается, как кожа у змеи, только они сами остаются прежними. Шагая домой, Эрих громко кричит от радости. Сейчас он больше всего хотел бы заставить свой детородный орган заработать на полную мощность, как это в разрезе показано в книжке.
Предпринимательша пылает отвращением. Среди своего полупереваренного желания она с издевкой ищет хоть что-нибудь съедобное. Нет, ничего не годится. Запах щекочет ей горло. Такой уж фасад она себе выбрала. Запрет на привязанность к кому бы то ни было — это тяжело. Лесоруб — совсем не тот, с кем можно создать идеальную пару. Никаких глубоких чувств она не зажимает в свой железный кулак. Она смотрит на низину прямо перед собой и слышит, как вдали громко смеется и покрикивает лесоруб. Аванс отправился в пивную вместе с ним. Завтра, когда прозвучат настоящие выстрелы, у него уже ничего не останется. От этих неплохих, частным образом заработанных денежек, — остановись, жестокое время! Хочется потратить деньги раз, а потом еще раз. И лучше всего — те же самые деньги, но на другие вещи. На деревенских улочках — редкое, но оправданное оживление, ведь многие питают почтение к вышестоящим, а сейчас у нас гостит авторитет (который представляется им в виде капсулы или таблетки, то есть очень маленьким, но сильнодействующим), гостит в наших стенах, ведь верно? Они воображают, как из земли забил фонтан денег, подобный нефтяному, прямо посреди деревни. Почему арабы со своей нефтью живут настолько лучше нас? И лесничему повезло, он подвел этот фонтанчик прямо к своей постельке. Там, у него, живет эта кинодива, король универмагов живет, и еще всякие подобные люди с разрисованными лицами, местные не хотят быть похожими на них, для местных это слишком ярко. И в деревню, потолкаться среди людей, гости не выходят, хотя им явно есть чем похвастаться. Из страха перед прибылью деревенские предпочитают остаться такими, какие они есть, зато здоровыми и довольными собой. Когда будет призовая викторина, они уж свое возьмут, тогда и их по телевизору покажут. При таких деньгах этим толстосумам должно казаться, что эти деньги им по праву причитаются. Местные каждый день тратят пять шиллингов на газету с викториной.
Мужчины, которых не позвали вывозить оленьи туши, уже сейчас, пока в ведрах у других, кому больше повезло, не заколыхались оленьи потроха, опускают глаза и высоко несут знамя обиженных. С улыбкой смотрят из-под своих смерзшихся ресниц, которые служат носовыми платками для их оскорбленных глаз, почти узревших Господа, но жалость короля универмагов они вызвать не в состоянии. Вскоре после этого они опять смотрят на дно стакана и в будущее своих семей, которые они способны прокормить и сами, без всяких там миллионеров, как им начинает казаться. Другие, получив аванс, пропивают его в том же месте. Завтра кое-кто из тех, кого наняли, не вовремя (и после невообразимых непотребств) забудутся пьяным сном и потеряют работу, а с нею и удовольствие. Они сегодня заранее неприветливы, как и вся округа. Одно из платьев актрисы, которое кто-то краем глаза невзначай увидел около полудня, но не в состоянии был вразумительно описать увиденное, — кожаное платье с какими-то причиндалами, волшебно светящееся бликами своих пуговиц, собрало деревенских женщин в оживленный кружок. Вид этого платья молва уже чудовищно исказила, с тех пор как о нем впервые зашла речь. Рассказчица, уже сама не зная в который раз, стоит перед своими подругами, как бригадир строителей перед безответственными членами своей бригады. По ее речи заметно, что меркой прекрасного для нее служит кино, но вот только к чему ей эту мерку приложить? На улице быстро темнеет. Хозяин питейного заведения, крепкого телосложения, носится туда-сюда с напитками в руках, яростно возмущаясь налогами. Когда входит шофер с овчарками, морская волна тишины резко взмывает вверх, а потом расступается, как в Библии, и шофер проходит ее насквозь. К стойке. Там уже к этому моменту много чего пролито, и сейчас всё срочно подотрут. Собаки слушаются так, словно они — это один человек, который встал рано утром и собирается ехать на работу. Но одновременно происходит и кое-что другое, сжимаясь в некий гул, вернее — в туннель, из которого прочие слабаки не могут найти выхода. В деревне есть всякие колеи, но лишь немногие умеют ездить по ним с мало-мальским удобством.
Хорошо побыть среди своих, которые все, как один. В воскресенье происходит укрепление семейных уз, чтобы женщины не смогли уклониться от родов. Эти несознательные, не принадлежащие ни к каким комитетам, которые могли бы за них заступиться. Зато по телевизору всякие непосвященные рассуждают о жизни эмбриона, который хочет жить. Да, и семя живет, ничего удивительного, ведь даже в пустыне есть жизнь! И только природа подыхает. Защитники жизни, обливаясь потом, молотят каменных политиков, чтобы высечь у них слезу жалости к тем беспомощным, что не могут существовать вне матки. Но тут наготове защитники леса: беспомощнее всякого эмбриона — дерево, которое в этой местности, падая, убило уже немало людей. И это месть природы несмышленышам. На владельцев леса еще никогда в жизни ни одно дерево не падало. Но именно они громко плачутся в газетах, пугая, что скоро, может статься, ни одно дерево вокруг них не зашумит. Зачем и на чем ему тогда настаивать, этому господину графу, господину князю, господину вождю? Под теплым одеялом озелененной скуки им ради забавы в голову приходит природа, вот там они хотят заложить парк, чтобы люди ходили в нем по кругу. Неимущим не нужно спортивного снаряжения, даже в катании на санках они не находят удовольствия, им нужны только их прямые косточки, которые они ломают, словно сухой хворост. Плача, смотрят жены на их мертвые тела. Ладони потеют у них от страха перед настоятелем кладбища, которому нужно платить кладбищенский взнос. Сберкнижки покрываются плесенью в их потных руках. Никто не реагирует на их вытье. Бедные женщины, маленькие вместилища (ибо женщина внутри полая) в самой середине, внутри других, более объемистых шкатулок, одна помещается в другую, и ничего-то в них нет, только нечто легкое, позванивающее и постукивающее: это желудочки их сердец, которые должны биться для других, ради денег и добра. У них в хлеву совсем нет или почти нет скотины, которой они могут питаться по большим праздникам и которую они обихаживают без малейшей любви. Они ногами пинают плоть, которая целиком от них зависит. Неужели они так свой характер проявляют? Как сорвавшиеся с гвоздя плакаты, треплются их шкуры на ураганном ветру перед грозой, сено гниет у них на глазах. Единственная корова за ночь лишилась запасов корма. Дети этого усталого племени людей копошатся повсюду, облепленные кислым соком сна в непроветренных каморках под крышей (самая красивая комната — это чисто прибранная супружеская спальня, с ритуальной куклой на обрызганной соком жизни двуспальной кровати, только врачу доводится видеть ее в деле. Дети — не что иное, как отбросы тела, денег сжирают — что скотина сена, но даже натуральную стоимость своей плоти не окупают), а по утрам прыгают в жадное чрево почтового автобуса. Сидячие места положено уступать трудящимся женщинам — раздраженно расталкивающим всех косолапым медведицам, ранним посетительницам кладбища и покупательницам. Сидячие места — единственное, что эти женщины вообще в жизни могут завоевать, поэтому они защищают их от вонючего нашествия чужого молодняка. Мужчины тем временем проезжают мимо в своих машинах. Вот и хорошо, поэтому пусть все так и будет. У них почти ничего нет, поэтому их видно насквозь.