К. Вебстер
Дикость
«У неё была дикая, неугомонная душа.
Но когда она любила, то любила без оглядки, и в этом была вся разница».
— Ариана Данку
Предупреждение
«Дикость» — повествование, заключенное в самые суровые из возможных запретов. Темы, этот текст, для большинства читателей станут источником к которым прикасается глубочайшего смущения или даже оскорбят хрупкие границы привычной морали. Эта книга создана лишь для отважных, для тех, чей разум свободен от предубеждений, и для тех, кто жаждет обнаружить любовь даже там, где для неё, казалось бы, не осталось ни имени, ни места.
На этих страницах вас ожидают предельно откровенные сцены сексуального характера и насилия, способные оставить после себя долгий эмоциональный отзвук. Если ваша душа трепещет перед запретным или ищет покоя, — закройте эту книгу. Она не для вас.
Серьёзно. Вы предупреждены.
Не говорите после, что вас не старались удержать.
Вам предстоит морщиться от каждой строки, сжиматься внутри от неловкости, отступать в тень сомнений снова и снова.
И если в вашем сердце уже шевельнулась хоть капля неуверенности — остановитесь. Вероятно, идти дальше не стоит.
Но если за этим предостережением вы различаете не страх, а зов любопытства… если вы чувствуете, как в вас отзывается бесстрашная, тёмная часть души, готовая довериться проводнику в эту бездну… тогда сделайте шаг.
Эта история написана для вас.
Пролог
Рид
Прошлое
Потерять ребёнка — это тишина, в которой перестаёт биться вселенная. Каждый родитель носит этот страх глубоко в рёбрах, как второе, холодное сердце. Он просыпается в шелесте воды в аквапарке, в щелчке автомобильного ремня, в тишине опустевшей комнаты после детского сна. Он живёт там каждую секунду, каждый день, без права на перерыв или забвение. Это чудовище, притаившееся в самых глубинах сознания, которое лишь ждёт своего часа, чтобы вырваться и поглотить весь свет, всё тепло, всё, что когда-то имело смысл.
Большинству суждено лишь украдкой всматриваться в эту бездну, отшатываясь от её края. Остальным — познать её вкус на собственной коже. Узнать, каково это — смотреть, как частицу твоего сердца опускают в землю. Слишком рано. Невыносимо, неумолимо рано. Нам приходится наблюдать, как супруги превращаются в призраков, выбирая объятия тьмы вместо тепла оставшихся рядом живых. Все мы, потерявшие дитя, узнаем, как воспоминания вырываются из груди с каждым вздохом, чтобы рассыпаться пеплом под холодным ветром. Новым воспоминаниям неоткуда взяться — лишь старые, стремительные, ускользающие сквозь пальцы, как вода.
— Папа?
Её голос, такой похожий на голос её брата-близнеца, одновременно — бальзам и лезвие. Он ранит и утешает одним дыханием.
Мы с женой потеряли сына. Но Девон потеряла вторую половину своей души. Того, с кем делила первое в мире тёмное, тёплое пространство. Они были двумя нотами одной мелодии, двумя крыльями одной птицы. Всегда чувствовали настроение друг друга, подставляли плечо, не дожидаясь просьбы. Брат и сестра, которые даже в десять лет не омрачали дом ссорами.
Они смеялись.
Они пели.
Они играли.
Они любили друг друга с чистотой, которая теперь кажется древней легендой.
— Папа?
Я сжимаю переносицу, мечтая о ещё одном глотке виски, но бутылка уже пуста. Сегодняшний вечер поглотил её целиком. Ничто не способно заглушить эту боль, пронзающую насквозь, разрывающую всё внутри. Ничто, чёрт возьми.
— Да, Пип?
Когда она была совсем крохой, её голосок казался тихим писком на фоне громкого, буйного ручья смеха её брата. Я звал его Роуди — неугомонный скиталец, а её — Пип, маленькая пташка.
В груди снова пульсирует рана, глухая и немигающая.
— Я скучаю по Дрю, — её голос становится шёпотом, пропитанным такой тоской, что воздух в комнате словно тяжелеет.
Я откидываюсь в кресле, позволяя взгляду утонуть в лице дочери. Она — единственное дитя, оставшееся у меня на этой земле. В свои десять лет она уже высокая и стройная, как молодой тростник. Её огромные голубые глаза, некогда бездонные и ясные, теперь полны тревожной глубины, в которой отражается наше общее безумие. Оба её родителя сошли с привычных рельсов, заблудились в собственной тьме.
— Я тоже, детка.
Я шлёпаю себя по колену, старый, почти забытый жест. Она подбегает и вжимается в меня, как в те времена, когда мир был огромным и безопасным. Обняв её, я вдыхаю запах её волос — тот же шампунь, что пах на волосах Дрю. Из моего горла вырывается что-то уродливое, рычащее, сдавленный стон твари, которую я в себе ношу. «Мне так жаль», — выдавливаю я сквозь спазм, и горячие слёзы льются без спроса, оставляя солёные тропы на её макушке.