Она плачет. И плачет.
Я должен быть сильным. Ради неё.
Веки наливаются свинцом, мышцы отказываются слушаться. Я не могу найти в себе сил сделать что-то ещё. Её ногти впиваются мне в грудь. Когда сознание начинает уплывать, я последним усилием поворачиваю её так, чтобы её раненый бок прижался к моему животу. Надеюсь, давления будет достаточно, чтобы остановить кровь.
— Отдохни немного, Пип.
— Папочка…
Голос мягкий, нежный, зовущий из прошлого. Я бегу на него, но не могу догнать.
Я открываю глаза. Меня слепит луч солнца, пробивающийся сквозь щель. Проходит ужасная, долгая секунда, прежде чем в память врывается хаос прошлой ночи. Я морщусь, и что-то тянет кожу на лбу. Я пытаюсь дотронуться, но чья-то рука ловит мою запястье и отводит в сторону.
— Не трогай. Я тебя перевязала, — тихо шепчет Девон. Потом её голос срывается: — Бадди пропал.
Я поворачиваю голову, уходя от солнца, и смотрю на дочь.
Её светлые волнистые волосы мокрые, в них запутались листья и запекшаяся кровь. Собака… наверное, раздавлена под обломками.
— Он найдётся, — лгу я. — Твой живот… — хриплю я, нащупывая рукой повязку у неё на груди.
Она вздрагивает, когда я осторожно оттягиваю ткань, чтобы осмотреть. Вся её грудь в ссадинах, будто её протащили по раскалённому гравию. Маленькие, едва сформировавшиеся груди приняли на себя удар. Но хуже всего живот. Похоже, она нашла аптечку — рана перевязана. На марле алеет кровавое пятно. Возможно, её придётся зашивать.
— Ты была снаружи? Видела маму? — Я всё ещё вглядываюсь в её раны, когда она медленно поднимается, позволяя рубашке сползти вниз.
— Папа… — её нижняя губа предательски дрожит. — Давай просто останемся здесь. Я найду тебе поесть.
Я закрываю глаза. Ужас в её взгляде — вот всё, что мне нужно было увидеть. Сабрины нет.
— Помоги мне встать, — бормочу я.
Она хватает меня за запястье, её хватка слабая, но решительная. Когда я пошатываюсь, она обнимает меня за талию, пытаясь удержать.
— Думаю, у тебя сотрясение, — шепчет она, уткнувшись лицом в мою обнажённую, окровавленную грудь.
Я сглатываю ком в горле и глажу её спутанные волосы.
— Со мной всё будет. Нам нужно понять, что произошло.
Она поднимает голову. Слёзы снова наполняют её глаза, делая голубые озёра бездонными и печальными.
— Скала обрушилась. Вчера ночью её просто смыло из-под нас. Должно быть, из-за дождя и веса фургона.
Чувство вины, острое и ядовитое, впивается в душу.
— Это моя вина. Я поставил нас здесь.
Она яростно качает головой.
— Нет.
Я стискиваю челюсти и коротко киваю, не споря. Она отпускает меня и неуклюже выбирается из комнаты, спускаясь по наклонному корпусу фургона. Я иду за ней. Голова раскалывается. Она босиком, только в окровавленной футболке и трусиках. Я в джинсах, без рубашки и обуви. Мы — воплощение катастрофы. Нужно найти одежду. Но сначала — Сабрину.
Окно рядом со столом теперь — зияющая дыра. Девон, словно делала это уже не раз, хватается за край, использует скамейку как опору и высовывается наружу. Её ноги болтаются в воздухе. Я хватаю её за бёдра и проталкиваю вперёд.
Металл корпуса стонет под её весом, когда она пробирается по нему снаружи. Моя голова гудит, но я вылезаю следом — мне легче, я выше и сильнее. И в тот момент, когда я выбираюсь из этого железного гроба, у меня перехватывает дыхание.
Мы упали.
Трейлер. Всё наше имущество.
По крайней мере, на двести футов вниз по склону утёса. Деревья на нашем пути сломаны, как спички. Лишь одно пронзило фургон. Наши вещи, инструменты, припасы разбросаны по деревьям и земле, как игрушки разгневанного ребёнка. Я смотрю налево, и тошнота подкатывает к горлу при виде того, что плывёт по реке…
— Где она? — спрашиваю я, голос чуждый, плоский.
Девон молча указывает куда-то за деревья, сама не глядя в ту сторону.
И как только я вижу Сабрину, я жалею, что посмотрел.
Она висит вниз головой на дереве, нога неестественно зацепилась за ветку. Её рука — о, Боже, правая рука — оторвана от плеча и болтается на лоскуте плоти и мышц, раскачиваясь на ветру. Другая нога вывернута под невозможным углом. Глаза открыты, стеклянные и невидящие. Язык вывалился изо рта.
Чёрт.
Чёртово, сюрреалистичное, кошмарное дерьмо.
— Папочка…
— Оставайся тут, — рявкаю я, сползая по борту фургона на сырую землю. Острая палка вонзается мне в ногу, но я не чувствую боли. Хромая, ковыляю к жене, всё ещё молясь, что это галлюцинация. Что она не умерла. Просто без сознания.