— Разденься, — приказывает он и выходит.
Я замираю, не двигаясь, пока он не возвращается с моей толстовкой и штанами для йоги. Смущённо стягиваю грязную рубашку и протягиваю ему. Он ждёт, светя фонариком в сторону, пока я справляюсь с остальным. Сердце колотится где-то в горле, когда я снимаю окровавленные трусики. Не смотрю на него, протягивая их.
— Протрись тряпкой. Через минуту принесу воды и ибупрофен.
Он снова уходит.
Я быстро обтираюсь губкой, жалея, что не могу вымыть волосы. Потом натягиваю чистую, тёплую одежду. Эти простые движения выжали из меня все силы.
Он возвращается с сумкой, оставляет её в палатке вместе с дробовиком, забирает миску и уходит.
Когда возвращается, спотыкается о край палатки.
— Ты в порядке?
— Просто устал, — голос у него хриплый, усталый. Он застёгивает молнию.
Наша палатка крошечная, рассчитана на одного, но мы ужимаемся. Вторая палатка была для родителей. Он снимает найденные ботинки, и я жду, пока он устроится на подушке рядом, прежде чем накрыть нас обоих одеялом. Прижимаюсь к его теплу, обнимаю.
— Мне страшно, — признаюсь шёпотом.
— Мне тоже.
— Мы умрём?
Он гладит мои спутанные волосы, целует макушку.
— Пип, мы будем жить. День за днём. Мы справимся. Будь сильной ради меня. Пообещай.
Я поднимаю мизинец. Он цепляется своим. На этот раз мы не отпускаем пальцы, пока сон не смыкает нам веки.
Что-то тяжёлое и громкое ворочается у палатки глубокой ночью. Слышу фырканье, обнюхивание. Я замираю, думая, что вот-вот коготь разорвёт брезент. Но тяжёлые шаги отдаляются.
Температура упала сильно. Я начинаю дрожать.
— Папа, — шепчу я. — Мне холодно.
Он просыпается, его рука рассеянно ложится на мою щёку.
— Что, малыш?
— Холодно.
— Сними толстовку. — Голос сонный, хриплый. Наверное, я ослышалась.
— Нет, тут и так мороз!
Он устало вздыхает.
— Тепло тела даст нам согреться, так сними чертову толстовку — Он садится и стаскивает с себя рубашку. — Пип, снимай.
Я киваю и неохотно подчиняюсь. Не успеваю пожаловаться, как он обвивает меня рукой и притягивает к себе спиной. Его ладонь, горячая и шершавая, ложится мне на грудь.
Вскоре его дыхание выравнивается, но моё сердце продолжает бешено стучать.
В голове снова и снова прокручивается прошлая ночь. Его большой палец на соске. Его палец внутри меня. Я даже не осознаю, что начинаю слегка двигать бёдрами, пока не чувствую твёрдое упругое давление у себя между ягодиц.
Я замираю, прислушиваюсь, не храпит ли он. Но он молчит. И не отстраняется, как тогда. Наоборот, его рука сжимает меня крепче.
— Я буду оберегать тебя, — шепчет он, и его дыхание обжигает шею.
От этих слов всё тело наливается странным, тягучим спокойствием.
— Спасибо.
Должно быть, я проваливаюсь в сон, потому что просыпаюсь разгорячённой. Мы лежим лицом к лицу, ноги переплелись. Пока он спит, я кончиками пальцев исследую его твёрдую грудь. Провожу по рельефу плеч, к шее. Касаюсь небритой щеки, потом мягких губ.
— Спи, Пип. — Его голос низкий, хриплый. Он хватает меня за запястье и притягивает ещё ближе. Моя грудь прижимается к его. — Хорошо.
Он не отпускает мою руку, но как только его дыхание снова становится ровным, я закидываю бедро на его ногу. Дыхание перехватывает, когда я чувствую его эрекцию через ткань джинс. Меня будто разрывает изнутри. Мысли, которые роятся в голове, — грешные, неправильные. Но я не могу перестать думать о том, как он прикасался ко мне.
Я определённо схожу с ума.
Моя мама погибла страшной смертью. Я даже не оплакала её как следует. Похоже, мой разум просто отключился от реальности, уйдя в какое-то тёплое, пугающее место.
Когда я вздрагиваю, он обнимает меня ещё сильнее. Моё бедро прижимается к его эрекции, и я не могу остановиться, продолжаю слегка двигаться, словно ищу в этом трении спасения от всего, от боли, от страха, от холода.
— Пожалуйста, ложись спать, Девон. Пожалуйста.
В его голосе столько боли, такой надрыв, что я не могу не подчиниться.
— Хорошо.
И я подчиняюсь. Замираю, прижимаюсь к нему и закрываю глаза, пытаясь заглушить бурю внутри тихим, мерным стуком его сердца снаружи.
Глава 5
Рид
Я просыпаюсь с неловкой, предательской твердостью между ног. Моя дочь прижалась ко мне так тесно, словно боится, что я испарюсь в любой момент. Она полураздета. А мой член стоит.