Я приподнимаюсь на локтях, наблюдаю за отцом. Он работает над нашим домом. Уже срубил двадцать шесть деревьев. Я видела, как его тело преображалось с каждым днём тяжёлого труда. Он сейчас почти всегда без рубашки, в джинсах, низко сидящих на бёдрах, обрисовывающих каждую мышцу, что ведёт взгляд вниз, к тому месту, где скрывается его член. И это сводит меня с ума.
С той ночи, когда мы поссорились, я изо всех сил старалась вести себя «как надо». Папа старался ещё больше. Но напряжение между нами — живое, осязаемое. Мы оба это чувствуем. И оба делаем вид, что его нет. А ночами... ночами мы прижимаемся друг к другу так, как не должны прижиматься близкие родственники.
Я жажду его.
Сильнее, чем шоколада или любой другой недоступной теперь роскоши.
Я не хочу ничего из прошлого.
Я хочу его.
Хочу провести пальцами по его густой бороде и снова ощутить его губы на своих.
От одной этой мысли по коже пробегает жар, и я в раздражении хватаюсь за бутылку с водой. Живот урчит. Может, стоит поискать ягод, их довольно много. Я ломаю голову, как сохранить их на зиму. Папа соорудил несколько ловушек, чтобы экономить патроны. Мы уже пробовали белок и кроликов.
Если отбросить это запретное, тягучее напряжение между нами, жизнь здесь... почти хороша. Иногда поздно вечером мы говорим о маме, о Дрю, о Бадди. Но чаще просто молчим, находя утешение в тепле единственного человека, оставшегося у нас на всей земле.
— Думаю, дверь сделаем на восток, — говорит папа, втыкая топор в очередное бревно. Он поднимает мускулистую руку, вытирает пот со лба. Бицепс напрягается, пресс играет под загорелой кожей.
О, Боже.
Всё моё тело будто наэлектризовано. Я не могу избавиться от этой энергии, она гудит под кожей.
— Звучит неплохо, — рассеянно отвечаю я. Мой взгляд сам собой скользит вниз, к его ягодицам, когда он наклоняется, чтобы поднять топор. Парни из моего старого района никогда так не выглядели. Такими сильными. Мускулистыми. Потными.
Я вот-вот взорвусь.
Срываю с себя майку и ложусь на прохладный камень пещеры. Это немного снимает жар.
— Надень майку обратно, — папин голос звучит прямо рядом.
Я прикрываю глаза от солнца и вижу, что он стоит в проёме пещеры. Его взгляд, откровенный и тяжёлый, скользит по моей обнажённой груди.
— Мне жарко, — говорю я, надувая губы.
Он стискивает челюсти, отводит взгляд.
— Проверь ловушки у лагеря. Сними шкуру со всего, что попалось. Я продолжу расчищать площадку под фундамент. Скоро можно будет ставить каркас.
Я снова приподнимаюсь на локтях. Грудь набухла и чувствительна из-за месячных, и в странный момент я радуюсь, что она хоть немного увеличилась. Его взгляд снова падает на неё. Когда он облизывает губы, прежде чем отвернуться, моё сердце делает сальто в груди.
— Рубашку. Надень. Сейчас же.
Закатив глаза, я натягиваю майку и выползаю из пещеры. Топаю в сторону лагеря. Прошла всего пару сотен метров, когда понимаю — забыла нож. Раздражённо фыркнув, разворачиваюсь и иду обратно.
Папы нигде не видно. Подхожу к пещере и замираю.
Он лежит внутри, свесив ноги с камня. Джинсы спущены с мускулистых бёдер. У меня отвисает челюсть.
Он дрочит. Его кулак сжимает толстый, твёрдый член. Я заворожённо смотрю, как вены на его загорелом предплечье набухают с каждым движением. Это самое откровенное, самое волнующее зрелище, которое я когда-либо видела.
Он сжимает кулак всё быстрее, быстрее, и глухой стон вырывается из его груди. И в этот момент, сквозь шум крови в ушах, я различаю шёпот:
— Девон...
Я замираю, боясь, что он меня заметил. Но он этого не делает. Я смотрю, как густая, жемчужная сперма выстреливает ему на обнажённый, напряжённый пресс. Он начинает приподниматься, и я отскакиваю прочь, убегаю в чащу.
Должно быть, это и есть ад. Жаркий, невыносимый. Где тебя вечно дразнят тем, чего никогда не сможешь коснуться.
Каждый раз, когда папа отправляет меня по делам, я нахожу предлог ненадолго вернуться. Тайком. Надеясь застать его снова за этим. Чаще всего он просто работает. Но иногда… иногда он снова достаёт свой член и дрочит, пока не кончит. Стыд сжимает мне горло, но я не могу остановиться. Он — моя зависимость. Моя запретная, пожирающая все мысли болезнь.
Сейчас уже середина сентября. Тёплые дни позади. Ночи стали ледяными. И мы проводим слишком много времени, прижавшись друг к другу под грудами одеял, просто чтобы согреться.