Она всхлипывает, а я обнимаю её ещё крепче, будто могу вдавить её обратно в своё сердце, в самое защищённое место. Психолог твердит: мы должны быть крепостью для оставшегося ребёнка. Но Сабрина не может поднять свою прекрасную, сломленную голову с подушки. Значит, это моя ноша — собрать осколки нашей семьи и попытаться склеить их в подобие целого. Порой я сомневаюсь, не слишком ли мы разбиты. Не окончательно ли? Не навсегда ли потеряны?
— Мама любила Дрю больше? Поэтому она теперь такая грустная и не говорит со мной? — Голос Девон дрожит, как паутина на ветру. Её маленькое сердце разбито вдребезги. Потерять брата и мать одновременно — быть может, это и есть самая страшная сказка, в которую она попала. Мне, взрослому мужчине, это невыносимо. Ей — как?
— Она любит тебя точно так же, ящерка, — звучит моё утверждение, твёрдое, как клятва. Моя рука скользит по её шелковистым, светлым волосам. — Просто ей нужно время. Ей очень грустно. Нам всем. И каждый из нас будет оплакивать его по-своему. Это нормально.
— Обещай, что ты всегда будешь со мной разговаривать, папочка. — Её глаза, полные слёз, смотрят на меня с мольбой чище любой молитвы. — Даже когда тебе очень грустно. Или страшно. Или ты злишься. Не оставляй меня одну. Пожалуйста.
Слёзы снова накатывают волной, заливая её волосы моей болью. Я плачу так беззвучно и сильно, что слова растворяются в горле. Всё, что я могу, — это кивнуть. Крепко целую её макушку и снова киваю, как марионетка, управляемая горем. Она протягивает к мизинцу свой — хрупкий, доверчивый. Я обвиваю его своим.
Это её «обещание на мизинце». Священный детский договор.
И я клянусь в душе, что буду говорить с ней. Что буду любить её. Даже когда тьма станет абсолютной и в мире не останется ни звука.
Хотя мой израненный разум не понимает, как может быть темнее, чем сейчас.
Ты можешь потерять и второго ребёнка, — рычит из глубины тот самый тёмный монстр, низко и настойчиво.
Я сжимаю её так крепко, будто могу своим дыханием отогнать эту мысль.
Кивок.
Поцелуй.
Ещё кивок.
— Обещаю, — выдыхаю я шёпотом, едва слышно, но она улавливает. Она всегда слышит меня.
— Я люблю тебя, папа.
Кивок.
Поцелуй.
Снова кивок.
— И я тебя люблю, моя Пип.
Будь я проклят, если допущу, чтобы с этой девочкой что-то случилось. Это не просто слова ребёнку. Это обет, который я бросаю тому уродливому монстру внутри, заставляя его отступить обратно в тень, в ту самую бездну, где ему и надлежит пребывать. Пока я жив, он не коснётся её.
Глава 1
Рид
Настоящее время
Сабрина смотрит в окно. Её лицо — загадочная территория за огромными солнцезащитными очками и слишком ярким, словно маской, макияжем. Моя рука сжимает её ладонь, но в ответ — лишь холодная пассивность, тишина, пропитанная резиной. Прошло шесть лет с тех пор, как не стало Дрю, а моя жена так и не нашла берега после того кораблекрушения. Депрессия стала не диагнозом, а её подлинным именем, второй кожей, которую невозможно сбросить. Потеря сына стала той последней каплей, что переполнила чашу, уже полную старых, невысказанных трагедий нашей семьи. После неё пути назад не осталось. Она растворилась. Исчезла.
Для меня потеря Дрю была самой сокрушительной болью из всех, что я знал. Она была осязаемой. Настоящей, как нож в рёбрах. Ужасающей в своей окончательности. И всё же я не мог позволить себе погрузиться в небытие — потому что рядом оставался наш второй ребёнок. Она дышала, билось её сердце, и она отчаянно, как росток к свету, нуждалась в любви.
Так мы с Девон и выживали — день за днём, шаг за шагом, в то время как Сабрина навсегда осталась в прошлом. В том времени, где он ещё существовал. Она стала пленницей воспоминаний, которые они делили, застывшим силуэтом в кадре, которого больше нет.
Этот переезд — моя последняя, отчаянная попытка вырвать её из той реальности. Авось. Моя последняя надежда на чудо, рождённое не из молитвы, а из действия.
«Согласно данным Коалиции по охране дикой природы суши и воды, вероятность быть убитым собакой в сорок пять раз выше, чем медведем, — щебечет у меня за спиной Девон, вытягивая длинную, уже почти взрослую ногу и подталкивая меня локтем. — Вероятность быть убитым пчёлами — в сто двадцать раз выше. Молнией — в двести пятьдесят раз». Наши взгляды встречаются в зеркале заднего вида, и я не могу сдержать усмешки. Эта девочка и её арсенал бесполезных фактов.