— От этого волосы на груди растут, вот что.
Я смеюсь и качаю головой.
— Не уверена, что хочу волосы на груди. Мне и так нравится.
Его взгляд темнеет.
— Просто выпей, Пип.
Первый глоток обжигает горло, как огонь. Я кашляю, бросаю на него сердитый взгляд. Но потом тепло разливается по окоченевшим костям, и я решаю, что мне это нравится.
— Ладно. Выпью. Но только потому, что от этого теплее.
— Я всегда буду тебя согревать, — шепчет он. Цепляется своим мизинцем за мой, и мы не разжимаем их.
Мы пьём молча, наблюдая, как солнце садится за деревьями, погружая мир в синие сумерки. Каждый погружён в свои мысли. Мои — непристойны, полны жажды. Не знаю, о чём думает он. Не могу читать его мысли, как раньше. Теперь в его глазах всегда бушует буря. Как будто он ведёт войну с самим собой.
Я хочу, чтобы он обрёл покой.
— Думаю, на первый раз хватит, — хрипло говорит он, забирая у меня пустую кружку.
Я ною, но он только посмеивается. Когда пытаюсь встать, мир плывёт. Он мгновенно оказывается рядом, его сильные руки ловят меня за бёдра. Мои джинсы и толстовка кажутся вдруг невыносимо тесными.
— Пора спать, Пип.
Я скидываю толстовку, потом майку. С джинсами приходится повозиться дольше. Наконец я забираюсь под гору одеял, собранных из палатки и фургона.
— Ты тоже ляжешь? — спрашиваю я, вытягиваясь. Не знаю, как он втащил сюда этот матрас один, но я на седьмом небе.
Звякает его ремень. Я замираю, слушая, как его одежда падает на пол в соседней комнате.
Матрас прогибается под его весом, и сердце начинает колотиться. Я прижимаюсь к нему почти обнажённым телом, с наслаждением вздыхая.
— Как тебе твой день рождения? — шепчет он.
— Обалденно, но... я хотела кое-что ещё. — Мой голос тихий, но твёрдый. Алкоголь придал смелости.
— Что?
Я запрокидываю голову, провожу пальцами по его жёсткой щетине. Наше дыхание смешивается, пахнет специями и алкоголем.
— Поцелуй.
Он усмехается.
— Я всё время тебя целую.
Я касаюсь большим пальцем его нижней губы.
— По-настоящему.
Папа замирает. Меня тошнит от страха отказа.
— Я никогда не поцелуюсь с парнем в первый раз. Никогда не поступлю в колледж. У меня никогда не будет нормальной жизни. Я просто подумала…
Мои слова обрываются, когда его горячий рот накрывает мой. Мягкий. Нежный. Сердце колотится так, будто хочет вырваться. В животе порхают тысячи бабочек. Его сильная рука сжимает мою челюсть, пальцы слегка отводят её вниз, чтобы мой рот приоткрылся. Я издаю удивлённый стон, когда его тёплый язык касается моего. Это странно. И невыразимо приятно.
Он начинает отстраняться, но я не готова отпускать. Запускаю пальцы в его длинные, непослушные каштановые волосы, которые сейчас часто падают ему на глаза. Сжимаю, притягиваю его обратно.
Со стоном он подчиняется.
Мы целуемся. Кажется, целую вечность. Я хочу, чтобы он целовал меня всю, но пока довольствуюсь его губами. Его член, твёрдый и горячий, упирается мне в бедро. Я пытаюсь собраться с духом, чтобы прикоснуться к нему через ткань боксёров, но не решаюсь.
— Девон, — хрипит он мне в губы. — Хватит. Ты получила свой подарок. Пора спать.
В его голосе слышится вина. Я не хочу, чтобы он чувствовал вину. Нас здесь никто не видит. Нас никто не осудит.
— Пожалуйста, — умоляю я, пытаясь снова поймать его губы.
Он отворачивается, переворачивается на спину.
— Нет. Спать. Сейчас же.
Я не боюсь его отеческого тона. Алкогольная смелость всё ещё бурлит во мне.
Собравшись с духом, я протягиваю руку и сжимаю его возбуждённый член через ткань боксёров. Жду, что он позволит мне погладить его, как делает это сам.
— ЧЁРТ! — он рычит, и его голос — раскат грома в тишине хижины. — Какого хрена, Девон?!
Он отталкивает мою руку. Моя гордость разбивается вдребезги. В ослеплении я снова тянусь к нему.
Я вскрикиваю, когда он хватает меня за запястье, с силой переворачивает и укладывает себе на колени. Его член больно упирается мне в бок, пока он одним резким движением стаскивает с меня трусики.
— Что ты… — мои слова глохнут в крике, когда его ладонь со всей силой опускается на мою голую плоть.
Я пытаюсь вырваться, но он держит мертвой хваткой.
Шлёп!
Боль, острая и унизительная.
Шлёп!
Снова. И снова.
Я всхлипываю, извиваюсь — всё, лишь бы это прекратилось. Меня не шлёпали с десяти лет.
Шлёп! Шлёп! Шлёп!
Он бьёт с такой силой, что я знаю — завтра будут синяки. Снова и снова, пока я не начинаю рыдать навзрыд, пока меня не выворачивает от унижения и боли прямо на свежевыструганный пол нашей хижины. Он сбрасывает меня с колен, встаёт и, в одних боксёрах, выходит наружу, хлопнув дверью.