— Рид! — Я обещала звать его по имени в хижине. И я держу слово.
Он пытается улыбнуться, но морщится от боли. Это разбивает мне сердце.
— Тссс, — воркую я, проводя пальцами по его щетине. — Дай мне позаботиться о тебе. Можешь сесть? Надо перенести тебя в постель, там теплее.
Он кивает.
Прогресс.
Откидываю одеяло, осторожно обхватываю его за талию, просовываю руки под мышки, пытаюсь поднять. Он тяжело дышит, теперь ругается сквозь стиснутые зубы, но ноги слушаются, и мы поднимаемся. До кровати недалеко. Укладываю его на мягкий матрас.
Дыхание стало ещё громче, и это пугает.
Укутываю его. Убираю длинные волосы с его глаз, целую в губы.
— Скажи, что болит.
— Ребро… Кажется, сломал.
Сердце бешено колотится. Но это лучше, чем страшные сценарии, что крутились в голове.
— Ладно. Значит, справимся. Сломанное ребро заживёт. Помнишь, как Дрю сломал ребро, упав с домика на дереве?
При упоминании брата он слабо улыбается.
— Сорванец.
— Да, — улыбаюсь я в ответ.
Его глаза встречаются с моими.
— Ты ранена?
Показываю забинтованную руку, киваю.
— Металл задел, — признаюсь со стыдом. — И ещё не смотрела спину, где медведь.
— Сними пальто. Дай посмотреть, — хрипит он.
Дрожащими от холода пальцами расстёгиваю пальто, сбрасываю. Потом толстовку.
Он резко выдыхает — и начинает кашлять. Ужасный, раздирающий звук.
— Ты в порядке? — спрашиваю я через плечо.
Он смотрит мне на спину. В его глазах — слёзы.
— Больно дышать глубоко… Но помню, врач говорил… Дрю нужно было делать глубокие вдохи каждый час, когда ему было больно… Помоги мне вспомнить…
Его пальцы касаются моего позвоночника.
— Детка… У тебя спина…
Сажусь прямо, качаю головой.
— Я в порядке.
— Нет, не в порядке. Принеси аптечку. Думаю, надо зашить.
Неохотно встаю, нахожу аптечку. Возвращаюсь, смачиваю чистую тряпку спиртом, протягиваю ему. Он протирает раны — это больно. Пока он это делает, вдеваю нитку в иглу. Это кажется вечностью, но в конце концов ему удаётся зашить меня.
— Я так устала… а нужно ещё столько всего, — голос мой дрожит от непролитых слёз.
— Отдохни, малыш.
Сворачиваюсь калачиком рядом с ним, моя обнажённая грудь мягко прижимается к его руке. Наклоняюсь, целую его в губы. Сначала нежно. Потом — отчаянно, будто он может исчезнуть в любую секунду. Когда он снова начинает хрипеть, всхлипываю и отстраняюсь.
— Отдохни, детка, — снова шепчет он.
Я подчиняюсь, сдерживая рыдания, которые рвутся наружу.
Глава 9
Рид
Боль — тупая, горячая волна, разливающаяся от моих рёбер с каждым вдохом. Дышать чертовски тяжело, но я заставляю себя. Помню слова врача, когда Дрю сломал ребро: «Глубокие вдохи, даже через боль, чтобы не было пневмонии». Я делаю их — эти глубокие, разрывающие меня изнутри вдохи, хотя каждое прерывистое поверхностное дыхание давалось бы легче. Но я не могу себя жалеть, Девон нуждается во мне. На восстановление уходит около шести недель. В этой глуши я не могу позволить ей одной тянуть всё так долго.
Когда смотрю на её спящее лицо, сердце сжимается в груди. Она так прекрасна. Лицо запачкано, опухло от слёз. Растрёпанные светлые волосы — настоящий хаос. Но она прекрасна, как ангел, посланный мне в наказание или в спасение. Будь я проклят, если брошу её.
Этот медведь, который тронул её, напугал меня до чёртиков. Её крик был таким же пронзительным, как тогда, когда мы нашли Дрю, укушенного змеёй в домике на дереве. Мы успели в больницу, ввели сыворотку, но его сердце остановилось в приёмной. Когда я увидел медведя над ней, старый страх сжал горло — я потеряю и её. Она не двигалась, а он был таким огромным. Я выхватил из-за пояса свой.45 калибр, который теперь ношу всегда, и разрядил обойму в зверя.
В тот миг, когда эта махина врезалась в меня, я подумал — конец.
Но моя девочка…
Моя чёртова, храбрая девочка вытащила меня из-под этой туши.
Она сообразила, как подтащить меня к хижине. Отерла, перевязала, ухаживает.
Самое меньшее, что я могу — это не сдаваться.
Прошло три дня. Я показал ей, как заряжать.45, теперь она носит его, когда выходит из хижины. Я чувствую себя калекой. Она помогает мне справлять нужду в ведро, потому что я почти не могу двигаться. Кормит меня — с ложки, как младенца, каждый раз. И моет. Хотел бы я найти силы сделать больше.
Но больше всего потрясает то, что она освежевала медведя. Разделала его сама.