— Жаль, что мы запаслись спреем от медведей, а не от собак и пчёл, — дразню я её.
Её глаза скрыты за очками, такими же огромными, как у матери, но улыбка, что появляется на её лице, — широкая, беззаботная, живая. В шестнадцать она — само сияние, энергия, собранная в изящном, высоком теле.
— Как думаешь, сколько медведей мы увидим, пап? Одного в месяц? Двух? Может, одного в неделю?
Сабрина едва заметно напрягается на своём месте. На все этапы этого грандиозного переселения она реагировала тихим, ледяным спокойствием. Лишь медведи заставили в ней шевельнуться настоящий, животный страх. Я поклялся ей тогда, что не позволю ни одному зверю даже близко подойти.
— Мой приятель, который взял творческий отпуск в глуши на Аляске, говорил, что видел по несколько штук в день. Здесь их царство. — Я усмехаюсь, глядя на отражение дочери. — Но для таких случаев Бог и создал стволы.
— Папа! — в её голосе столько драматичного укора. — Не смей в них стрелять!
Я пожимаю плечами, ощущая тяжесть ответственности на них. — Не могу этого обещать, Пип. Если выбор встанет между жизнью медведя и безопасностью моей девочки, поверь, я выберу тебя без тени сомнения.
Сабрина тихо фыркает. — Ладно тебе, Дэви Крокетт.
Девон хихикает с заднего сиденья и протягивает матери брошюру, подхваченную на последней заправке перед въездом в самое сердце дикой местности.
— Посмотри на карту, мам. «Страна медведей» — вот как её здесь называют. Держу пари на пять баксов, папа попытается застелить весь дом шкурами.
Сабрина принимает брошюру, её взгляд скользит по ярким картинкам. Губы сжаты в тонкую, неодобрительную нить. Сейчас она, должно быть, пытается проглотить эту новую, неудобоваримую реальность. Через шесть часов, если дорога не съест нас окончательно, мы будем в самой гуще наших владений.
Я ликвидировал свою многомиллионную компанию по торговле недвижимостью и купил тысячи акров аляскинской глуши. Решение созрело после одного унизительного инцидента в самом элитном загородном клубе Калифорнии. Сабрина дала пощёчину женщине, которая, как ей показалось, неподобающе говорила с её сыном. Вспыхнул скандал века — крики, слёзы, отборный мат. Нас изгнали пожизненно. Но хуже было другое — её неистовство, снятое на десятки телефонов, разлетелось по сети с быстротой лесного пожара, испепелив репутацию, которую мы годами с таким трудом выстраивали.
Я действовал стремительно. Вместо того чтобы наблюдать, как клиенты один за одним покидают «Jamison Enterprises», я начал ликвидацию. На это ушёл почти год; ещё столько же — на планирование. И вот мы здесь, на пороге нового бытия. Втроём. Вне зоны доступа. Как те самые сумасшедшие отшельники, над которыми Девон так любит подшучивать.
Когда я впервые заговорил об этом с женой и дочерью, я ждал сопротивления, особенно от Сабрины. Но первой меня, к моему удивлению, поддержала Девон. Мы договорились с её частной школой — она утроила нагрузку, чтобы экстерном закончить выпускные классы. Моя дочь, умная, справилась с этим с треском. Убедить Сабрину было сложнее. Она не видела моего видения, не понимала его. Её жизнью был наш особняк за миллионы в Сан-Франциско, её храмом — комната, заваленная фотографиями и вещами Дрю.
Но я сумел до неё достучаться. Сказал, что она может взять все эти воспоминания с собой. Что Дрю, наш маленький дикарь, обожавший приключения, одобрил бы этот побег. Она согласилась. И вот мы здесь.
Грунтовая дорога вьётся сквозь стену из вековых елей и сосен, ведя к месту, которое должно стать нашим домом. В трейлере, что мы тянем за собой, — инструменты, гвозди, брёвна и надежда. Первое время будем жить в фургоне, пока я не возведу наш сруб. Вместе, как настоящая семья, мы построим новую жизнь. Создадим воспоминания, в которых будет место счастью, свободному от яда внешнего мира.
Я — сирота, у меня нет родни, которой было бы до нас дело. Родителям Сабрины, надменным и холодным, мы обещали навещать их раз в год. В остальном — мы свободны. Или должны стать такими.
«В Университете Аляски — один из самых высоких уровней студенческих самоубийств в стране, — выдаёт Девон очередной «утешительный» факт. — Похоже, о колледже можно забыть».
Я качаю головой, не отрывая взгляда от дороги. — Два года, Пип. Ты обещала. Это было одним из условий.
Наш сибирский хаски Бадди, словно в знак протеста, звонко лает. Я принёс его домой через полгода после потери Дрю. Он не заменил брата, но стал для неё верным, пушистым якорем.
Девон причмокивает, и в её смехе слышится лёгкий вызов. — Не вини девушку за попытку, пап. Чему может научить меня колледж, чего я ещё не знаю?