— Почему ты никогда не рассказывал? — её шёпот хриплый, пробивается сквозь слёзы.
Прижимаюсь лицом к её волосам.
— Говорил же. Хотел защитить тебя от всего плохого.
— Я так злилась на неё, пока росла…
— Тссс, — воркую я. — Всё в порядке.
Мы долго лежим в тишине, прежде чем я снова набираюсь сил говорить.
— Она потеряла ещё одного ребёнка. Прямо перед твоим десятым днём рождения.
Девон замирает в моих объятиях.
— Мне так жаль её. Я… я в полном опустошении, а это был всего один ребёнок…
— С тобой всё будет хорошо, Дэв. Обещаю. Ты выберешься из этого. И однажды у нас будет семья, которую мы заслуживаем. Но до тех пор… — в груди поднимается низкое, тёмное рычание. — Я не усну, пока не выслежу его.
Она расслабляется, поворачивается ко мне лицом. Её ладонь ложится на мою щетинистую щёку. И впервые за неделю — она улыбается. Слабо, едва. Но это улыбка.
— Я хочу, чтобы он страдал.
Беру её мизинец в свой, целую его суставы.
— Это я могу обещать, милая.
Глава 12
Девон
Пока папа работает над частоколом, я вырезаю из дерева небольшую ветку. Делаю из неё крест, чтобы повесить на стену у кровати. В память о Пич. Не знаю, был ли наш ребёнок мальчиком или девочкой, но чувствую, что это девочка. Назвала её Пич.
Прошло две недели с нашей потери. Часами сижу, доводя крест до идеала. Вырезала даже имя. Вешаю его на стену — и слёзы накатывают с такой силой, что в конце концов проваливаюсь в беспамятство.
— Тебе нужно поесть.
Моргаю, прогоняя сон, в замешательстве морщусь. На улице уже темно. Сколько я проспала?
Беру дымящуюся миску с тушёной медвежатиной — от неё меня больше не тошнит. Живот урчит, я благодарно съедаю всё.
Краем глаза наблюдаю, как папа раздевается после тяжёлого дня. Он скидывает всё до трусов, и я не могу оторвать взгляд от его тела, выточенного трудом. Физическая работа превратила его в Адониса. Кажется, моё сердце бьётся впервые за долгие дни.
Смотрю, как он подходит к двери, вставляет толстую ветку в щель — импровизированный засов. Прочно. Ни один хищник не пройдёт.
— С частоколом покончено, — говорит он, роясь в пещере в поисках чего-то.
Откусываю ещё кусок мяса, улыбаюсь. — Правда? Отлично. И ворота тоже?
Кивает. — Медведям не пройти.
Он не упоминает людей. Улыбка сходит с моих губ.
Возвращается с одной из последних оставшихся бутылок спиртного. Доедаю тушёнку, пока он подбрасывает в очаг дрова. Забирает мою пустую миску, ставит на стол. Затем неторопливо подходит.
Огонь отбрасывает на его тело восхитительные, пляшущие тени. Чёрные боксёрки обтягивают внушительный член, который сейчас даже не возбуждён. Жар разливается внизу живота, я краснею. Последним, кто был во мне, был Иезекииль. Меня пробирает дрожь.
— Что случилось? — в его голосе беспокойство. Он делает глоток.
Протягиваю к нему дрожащую руку.
— Просто вспомнила… как Иезекииль… — замолкаю, снова дрожу.
— Выпей, детка.
Наши взгляды встречаются. Я глотаю жидкий огонь. Он обжигает на пути вниз, прямо к тому месту, где больше не живёт наш ребёнок.
От этой мысли делаю ещё глоток. И ещё. И ещё.
Бутылку вырывают у меня из рук. Папа жадно пьёт из неё, возвышаясь надо мной, его взгляд прикован к моей обнажённой груди.
Тянусь за бутылкой — он отдаёт. Мы передаём её друг другу, пока всё моё тело — нет, вся душа — не воспламенится.
— Не хочу, чтобы он был последним, кого я помню, — выпаливаю сквозь слёзы.
Он допивает, швыряет бутылку на медвежью шкуру. Срывает с себя боксёрки — его член тяжёлый, готовый. Я откидываюсь на подушки, раскрываюсь перед ним.
Он ложится на меня, но не входит. Вместо этого целует шею.
По-хозяйски.
Голодно.
По-звериному.
Будто пытается пометить меня зубами.
Всхлипываю. Тело дрожит от желания, чтобы он вошёл и стёр всё. Его член трётся о мой клитор, в голове кружится.
Наши губы наконец встречаются. Он целует так, будто ему нужно моё дыхание, чтобы жить.
Мой отец. Мой лучший друг. Мой любовник.
Он входит в меня внезапно. Без предупреждения.
Всего один толчок — и я дома. Мы созданы друг для друга. Идеальная пара. Впиваюсь ногтями в его плоть, целую в отчаянии. Его мощные бёдра врезаются в меня, ублажая, избавляя от душевной боли. В этот момент не существует ничего, кроме нас.
Он течёт по моим венам жарче, чем выпитый алкоголь.