Эрекция. Гребаная, не вовремя пришедшая эрекция.
Я отодвигаю её, резко и неловко, прочищаю горло. «Нужно принести ещё пива, раз ты всю мою выпила,» — говорю я, и голос звучит странно хрипло. Я чувствую, как горит лицо.
Она вылезает из горячей воды и снова упирает руки в боки. Её купальник слегка съехал, и в прорехе между тканью на миг мелькнул розовый, маленький сосок.
В ужасе отвожу взгляд, выскакиваю из джакузи, стараясь прикрыться и спрятать этот дурацкий, отвратительный proof моего предательства.
«Сейчас вернусь,» — бросаю я на ходу и почти бегу в дом, не утруждаясь даже полотенцем. Холодный воздух бьёт по коже, но жар стыда горит внутри. Весь гнев, весь этот смутный ужас я обращаю на Сабрину. Если бы она просто пошла с нами, ничего бы этого не случилось. Это её вина.
Я врываюсь в спальню, готовый выплеснуть на неё всё. Она всё ещё лежит там, нашалившая кошка, обнажённая и равнодушная. С рычанием я срываю с себя мокрые плавки, подхожу к кровати, шлёпаю её по бедру — она взвизгивает от неожиданности. Хватаю за лодыжки, стаскиваю к краю, переворачиваю на живот. Моё тело жаждет разрядки, грубой и быстрой. Я вхожу в неё одним резким, сильным движением, вцепляясь в её волосы. Трахаю жёстко, без нежностей, шлёпаю по мягкой плоти, пока она не вскрикивает. И когда нарастает финал, мои мысли предательски ускользают от неё. К тому, что я видел секунду назад. К крошечному запретному кусочку тела моей дочери. Меня чуть не выворачивает от отвращения к себе. И всё же я кончаю с такой силой, какой не помню давно, изливаясь на её покрасневшую кожу.
«Это было… потрясающе,» — стонет она с кровати.
«Ты идёшь с нами в кино?» — мой голос полон невысказанной злобы.
«Ты меня просто измучил,» — говорит она с ленивым смешком. «Ладно, потерплю».
Я стискиваю зубы. Мне хочется вытрясти из неё весь этот эгоизм, вбить хоть каплю ответственности. Она рушит семью в одиночку.
«Прекрасно,» — цежу я сквозь зубы.
Приняв ледяной душ, я одеваюсь и выхожу. Девон оживляется, увидев меня. Она вылезает из джакузи и идёт навстречу — медленно, плавно, с покачиванием бёдер, которое кто-то её, должно быть, научил. Боже правый. Во мне борются ярость — на себя, за свою слабость; на Сабрину — за её капитуляцию; и смутное, тёмное раздражение — на саму Девон, невольно дразнящую запретные струны.
«Ты на меня злишься?» — она снова надувает губы. «Я же всего глоток сделала, пап».
Я провожу рукой по гладко выбритому подбородку, качая головой. «Нет, Пип. Я не злюсь на тебя. Пойдём в кино, только мы вдвоём».
Она сияет, как солнце, встаёт на цыпочки и целует меня в губы — быстро, по-детски. «Ты самый лучший! Я буду готова через полчаса!»
И я смотрю, как она уходит в дом, и стыд, густой и тяжёлый, как смола, разливается по моим венам.
Я схожу с ума.
Глава 14
Девон
«Я так счастлива!» — вырывается у меня крик, когда я поднимаюсь, ищу его взгляд. Он стоит, хмурый и напряжённый, и эта мрачная маска, кажется, въелась в его черты. Каким бы сильным и бесстрашным он ни выглядел с лицом, забрызганным чужой кровью, и тёмной щетиной, — мне больше по душе, когда он чист. Когда можно прикоснуться губами, не чувствуя железистого привкуса смерти.
«Иди, сядь в кресло,» — произношу я мягко, но твёрдо.
Он медленно моргает, рассеивая оцепенение, и уголок его губ на миг приподнимается в слабой улыбке, прежде чем он покорно выполняет мою просьбу. Он торопливо сбрасывает верхнюю одежду, грубый свитер, пока на нём не остаются лишь джинсы и носки. Я кормлю Бадди остатками кролика и наливаю ему воду. Ему, кажется, нравится лежать на медвежьей шкуре и грызть мясо, ощущая себя дома.
Когда я оборачиваюсь к отцу, он уже сидит, и в его тёмных глазах горит тот самый хищный, первобытный блеск, от которого по моей коже пробегают мурашки и сладко сжимается живот. Я ставлю воду на плиту, готовясь смыть с него следы ночи, и мой взгляд снова и снова невольно скользит по его торсу, по каждому рельефу мускулов, высеченных трудом и лишениями — это живое произведение искусства. Мягкой тканью я начинаю очищать его лицо, шею, висок от засохших коричневых брызг. Его глаза, тёмные, как лесная почва, неотрывно следят за мной, в них читается необычайная напряжённость. Он только что убивал. Это должно сказываться на любом. Но вместо страха я чувствую лишь глубинное, всепоглощающее облегчение. Он сдержал своё обещание. Защитил меня. Ценой всего.
«Ты помнишь наш последний поход в кино, перед самым отъездом сюда?» — его голос звучит хрипло, натянуто, как струна.