Он всё ещё тяжело дышит во сне, и это дыхание заглушает то, что я теперь понимаю — раскаты грома. Фургон вздрагивает от порывов ветра. Вскоре начинается дождь, барабанящий по крыше. Я дрожу. Начинаю ёрзать, пытаясь забраться под их одеяло. В конце концов мне удаётся проскользнуть под общий слой ткани. Тёплая папина грудь прижимается к моей спине через тонкую ткань моей футболки, согревая озябшее тело.
Мне удаётся задремать, но я снова просыпаюсь — на улице разыгралась настоящая буря. Каждые несколько секунд вспышки молнии озаряют тьму, а ветер воет, угрожая сорвать крышу. Но я отвлекаюсь, когда папа крепче прижимает меня к себе.
Как будто даже во сне он знает, что мне нужно утешение.
Я прижимаюсь к нему в ответ, и что-то твёрдое, упругое упирается мне в поясницу.
Он продолжает храпеть, но его пенис — через ткань боксёров — твёрдо прижался к моей ягодице.
Всё моё тело замирает. Буря за стенами — ничто по сравнению с ураганом, который сейчас бушует у меня в груди. Я никогда не видела и не чувствовала пенис вживую. Тот, что сейчас упирается в меня, пугает своими размерами, своей неоспоримой реальностью. Я пытаюсь отодвинуться, но он громко, почти угрожающе храпит, как будто вот-вот проснётся. Его ладонь скользит у меня под рубашкой.
Кожа к коже.
Волна жара пронзает меня с такой скоростью, что я не успеваю её осознать.
Я знаю, у него случился бы полный нервный срыв, если бы он проснулся и застал нас вот так.
И всё же я не могу заставить себя отодвинуться.
Его прикосновения успокаивают меня, как ничто другое на свете.
Когда его ладонь скользит вверх и обхватывает мою маленькую грудь, у меня окончательно перехватывает дыхание.
Я хочу, чтобы он прикасался ко мне везде.
От этой мысли — внезапной, запретной, всепоглощающей — у меня вырывается тихий, смущённый стон.
Его большой палец проводит по моему соску. Он мгновенно твердеет, а я вздрагиваю. Меня никогда не трогал парень. А теперь я здесь, на «второй базе» со своим собственным отцом.
Моя кожа пылает.
Мне нужно отодвинуться.
Мне точно, совершенно точно не стоит слегка пошевелить бёдрами, потеревшись о него.
Но меня завораживает сама мысль, что у мужчины может быть эрекция даже во сне.
— Сабрина… — бормочет он сквозь сон. Он застрял в мире грёз и думает, что я — она.
Я не бужу его. Не поправляю.
Я прикусываю губу до боли и позволяю себе утонуть в его нежных, собственнических прикосновениях. Его бёдра начинают медленно, ритмично двигаться. Его рука покидает мою грудь, и я почти готова протестующе надуться, но в этот момент плоть мою пронзает огонь — его ладонь скользит по моему подтянутому животу вниз, к линии трусиков.
Они промокли насквозь. И меня ужасает, насколько я возбуждена от этого.
В тот момент, когда его пальцы касаются через мокрую ткань того самого чувствительного места, я вздрагиваю всем телом в его объятиях.
Это взрыв. Ощущения, в тысячу раз более мощные, чем молнии снаружи. В тысячу раз приятнее, чем когда я трогаю себя. Моё тело извивается, само подаётся навстречу его пальцам, отчаянно, слепо жаждая большего. Чего именно — я не знаю. Я просто хочу больше.
Его дыхание меняется, становится более осознанным. Я понимаю — он проснулся.
У меня был шанс уйти. Но теперь уже поздно. Он взбесится, как только осознает происходящее.
И всё же я не могу разорвать эти чары.
Он целует меня в шею и шепчет имя моей матери, пока его пальцы скользят под резинку моих трусиков.
— Такая мокрая, Сабрина, — хрипло шепчет он, касаясь моей обнажённой кожи.
Мои глаза закатываются, когда он начинает водить пальцем между моими влажными, незнакомыми ему складками, пытаясь найти вход туда, куда не прикасалась даже я сама. Глубоко в животе разгорается пожар. Когда он входит в меня одним пальцем, возникает жгучая, почти невыносимая боль. Я всхлипываю, и слёзы катятся по вискам, но я не хочу, чтобы он останавливался.
Всё его тело внезапно замирает, становясь каменным и неподвижным. Он медленно вынимает палец. Я чувствую, как он проводит им по мне, а затем… касается лица моей матери.
— Чёрт! — рычит он в темноте. Голос хриплый, полный ужаса. — Блядь!
Мама шевелится на своей половине кровати, но я не могу этого сделать. Я парализована страхом от его реакции. Я пытаюсь притвориться спящей.
— Девон… — Его голос срывается, и я клянусь, сейчас он снова заплачет. Так же, как в те первые, самые страшные дни после смерти Дрю.
Из меня вырывается всхлип. Я переворачиваюсь и прижимаюсь к нему, ища утешения, защиты от его же собственного ужаса. Я утыкаюсь лицом в его горячую, потную грудь, наслаждаясь тем, как его кожа прижимается к моему оголённому животу — рубашка задралась. От этой новой, ещё более интимной близости во мне снова разгорается тот самый огонь, и его эрекция — твёрдая, неумолимая — снова упирается в меня.